— А можно посмотреть? — Я улыбнулась невинно.
Краска вдруг стала сползать с ее лица.
— Нет... это не то. — Она торопливо сунула папку в стол, стала судорожно хлопать ладошкой по столу, на котором ничего не было, кроме скрепок. — Сейчас. — Она встала. — Нет. Потом. — Она села. — Сейчас мне... срочно позвонить надо.
...Почему я вышла тогда?
Давно уже я не ходила столько по городу! Осень, оказывается. Октябрь. Долго стояла на главной площади. Покрашенный бронзовой краской Ильич облупился как никогда. Перестройка!
Нет... К отцу я не пойду. Его стальное сердце не разморозишь...
Гриня. Вот кто! Он завздравоохранением — и мой друг. И он — скажет, увидев сейчас меня. У него-то, надеюсь я, еще живое сердце?.. Он скажет... если есть что.
Я взлетела по лестнице.
— ...Бред! Хотя — вполне естественный. Я понимаю тебя.
— А как же... окно?
— Да. Ты была там. Но... выкатили тебя оттуда... одну. А ее... вынесли. Мертвую.
— А ты, что ли, был там?!
— Нет... Но ты так рассказываешь! — улыбнулся он. — А сон... Это так... мечта. То, что мы хотели бы... Вот.
Он умолк. Но чувствовал, что я не успокоилась.
— Григорий Васильевич! — всунулась секретарша. Он с досадой махнул рукой, и она исчезла. Да, я не успокоилась. Это чувствовал он.
— Ну ладно! — с отчаянием вымолвил он. — Ты правильно чуешь. Не обманешь тебя! Есть тут одна... тайна!
— Ну... скажи... Тянулась жуткая пауза.
— Нет, — произнес он решительно. — Сейчас не скажу!.. Я тебе лучше... покажу.
— Что?
— Увидишь. Я позвоню.
— Что с тобой? — встревоженно встретила меня Изергина. Пощупала пульс. — Ты не в порядке. Иди ложись. Сейчас Мынбаеву пришлю!
Я пошла, послушно разделась, легла. Через полчаса пришла Мынбаева с чемоданчиком, почему-то очень мрачная. Сделала мне укол. И я уснула. Но к сожалению, не навсегда!
Кто-то меня тормошил. Я проснулась. Нет, то окно больше не снилось мне! Надо мной стояла Изергина.
— Вставай, — заботливо проговорила она. — За тобой приехали.
— Кто? — Я встала, слегка пошатываясь.
— Григорий Васильевич, — сказала она.
Надо же, какой заботливый! И все такие заботливые! На меня напала слезливость... вместе с какой-то глубокой апатией.
Гриня встретил меня у двери, заботливо отвел в машину. Мы ехали молча. Листик прилепился к стеклу.
— Куда это мы? — встрепенулась я.
— На вокзал, — помолчав, проговорил Гриня.