— Ну, несомненно... все это будет делаться с вашим участием! — пропела она. — И думаю, благородная ваша роль будет отражена!
— Да знаю я. — Он дернул на столе какую-то папку. — Прислали тут!
Всегда он все знает!.. Все?
Он что-то очень долго молчал, потом произнес вдруг:
— А у нас... вылечить нельзя?
Неужели все знает?
— К сожалению, — сказала Изергина. — Вы, наверное, знаете... Ксении Троицкой, сироте... названной в честь нашего города, — лучезарно улыбнулась она. Отец склонил голову с пониманием. — ...была сделана операция на сердце американским хирургом. Но — предварительная, не окончательная. Полноценной жизни не будет после нее. А для окончательной, увы! — Она развела руками. — К счастью, — снова расцвела она, — американский хирург настолько привязался к этой девочке, что теперь жаждет ее удочерить!.. Но все, конечно, зависит от нашего с вами согласия! — вспомнив, видимо, о партийной дисциплине, строго закончила она.
— Но там, наверное, куча бумаг? — произнес папа задумчиво. — И потом, родители ее не возникнут? — Тут он посмотрел почему-то на меня.
— Не возникнут, — проговорила Изергина.
— А что, они... известны? — спросил он.
Изергина с отцом как-то переглянулись.
— Пока никто не объявлялся, — сухо проговорила Изергина.
— А вдруг объявятся — в самый неподходящий момент? — произнес папа.
Я вдруг почувствовала, что куда-то улетаю, слышу и вижу это откуда-то очень издалека. Такое я замечала еще в детстве: все слышишь словно сквозь воду, и самый простой разговор вдруг кажется таинственным и даже страшным.
— Ну хорошо. Держим под контролем! — произнес отец.
Вода как бы вдруг вытекла из моих ушей, теперь я все слышала так же, как перед этим, и даже еще громче и как-то... звонче.
Вместе с отцом, обнимающим нас за плечи, мы вышли в приемную. Там при его появлении вскочили на ноги сразу несколько ожидающих — все какие-то холеные, уверенные, нагловатые.
— Пал Петрович... Пал Петрович! — почтительно, но с какой-то ноткой фамильярности загомонили они.
Да, интересные тут дела!
Зоя Игнатьевна наконец-то узнала меня:
— Ой, Мариночка! Как вы... повзрослели! Я даже сразу не узнала вас!
Опять вернулось странное состояние — казалось, я вижу это словно во сне...
А сон в эту ночь приснился, наоборот, какой-то реальный. Кусок моей жизни? Из будущего? Да нет, скорее из прошлого. Но почему-то забытого мной... вырванного из жизни. Я вспомнила, что несколько раз уже была в этом сне, но наутро испуганно отгоняла его. Я зябну, вся моя нижняя часть оголена.
Я чувствую за бесстыдно поднятыми моими ногами плещущую воду в каком-то корыте. И чувство это вдруг подтверждается: чья-то маленькая ладошка звонко шлепает по воде, до меня долетают брызги, и моя нежная кожа вздрагивает.
«О! — доносится до меня знакомый голос молодой врачихи. — Пловчихой будет!»
В тумане, застилающем взор, смутно проступает высокое сводчатое окно, верхняя его часть — круглый цветок из зеленых и красных стеклышек...
Я резко, в поту, просыпаюсь... А вдруг моя «пловчиха» где-то плывет? Почему так ясно, как никогда, вернулся этот сон после разговора с папой? Сама знаешь почему! Оставь фантазии! Ксюху надо спасти!.. А стало быть, отдать... Она — не «пловчиха»! Все!
Глянув на часы, я отбросила одеяло.
— ...А уехала Лидия Дмитриевна! — радостно сообщила мне секретарша Изергиной, Верочка, когда я сунулась туда.
— А куда же она уехала? — почему-то испугавшись, спросила я.