Хорошо, что не в могиле.
— Заскочил к Кузьмину: «Что, как?» И он с ходу в горный меня определил! На спецфакультет, куда допуск — ого! Меня! Сына каторжного!
Просто какой-то сгусток счастья образовался тут.
— Спецфакультет — это уран, видимо? — уточнил я.
— Ну! — произнес Пека с гордостью. — И кого? Меня!
Особой давки, думаю, на этот спецфакультет не было.
— После окончания послали нас в Джезказган...
Сага, похоже, суток на пятнадцать!
— Ну? Отлично? — предположил я.
После Пьяной Горы любое место покажется раем.
— Чего отличного? На весь рудник громадный — единственный огонек!
— В каком смысле единственный? А остальные в темноте, что ли?
— Совсем тупой? «Огонек» — журнал я имею в виду!
— А...
— ...на.
«Ну, если “Огонек”, — голова заработала, — единственная проблема его жизни, то она, наверное, преодолима — тем более в кино? Хорошенькая почтальонша, то-се...»
— Кузьмину только вякнул — с ходу перевел!
— Куда перевел-то? В Москву?
— Ты вообще-то соображаешь чуть? Какая ж подписка в Москве? На Пьяную Гору. Там подписка — хоть ж..ой ешь! Ну — уран!
Да. Заботливый начальник!
— Были, конечно, вокруг разговорчики! — Пека посуровел. — То да се, мол — оставайся в Москве. Но Кузьмин с ходу: «С твоим характером тебе лучше всего будет на руднике!»
Наверное, то же самое Николай Первый декабристам говорил.
Я вдруг почувствовал, что тут как-то душно.
Пека уловил мое настроение, вспылил.
— Не нравится, что ль?!
— Нет, хорошо. Но душно!
— А если думаешь, что все у нас дерьмо несусветное, — иди гуляй!
Расщедрился.
— Нет, зачем же? Я остаюсь.
Сделал свой выбор. Это не трудно, когда выбора нет.