От Пушкина к Бродскому: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Закончив школу, он служил в Царском Селе, в лейб-гвардии гусарском полку, вел обычную бурную жизнь гвардейского офицера и при этом написал «Мцыри», драму «Маскарад», начал «Героя нашего времени» — то есть все то, что до сих пор учат в школах, сам при этом едва выйдя из школьного возраста! Да — гений есть гений! У него все по-своему. Поразителен, например, такой момент: оказавшись на гусарской службе в знаменитом Царском Селе, так замечательно воспетом Пушкиным, которого он обожал... Лермонтов ни строчки не написал о Царском Селе, где все, казалось, дышало поэзией! Все делать по-своему, никогда не повторяться, никому не подражать — вот одна из главных заповедей гения. Его влекли более дальние земли — например, Аравийская пустыня... Ну и, конечно, Кавказ! Еще в детстве однажды побывав там, он сразу проникся любовью к этой гордой, вольнолюбивой и зачастую — враждебной местности. «А он, мятежный, ищет бури». Потом он оказался на Кавказе в ссылке, отважно воевал, на Кавказе был убит на дуэли — любовь его к Кавказу была роковой. По его характеру, по духу его стихов, любовь и должна быть смертельно опасной — только тогда она и достойна поэзии.

Он «ищет бури» буквально везде. Сразу поле смертельной дуэли Пушкина он написал стихотворение «На смерть поэта», которое сразу сделало его знаменитым.

А потом, через несколько дней, добавил строки, за которые ему пришлось сурово ответить. Все знали, что в дуэли Пушкина виноваты люди из высшего общества, распространявшие сплетни, в том числе и письменные, об измене жены Пушкина, Натальи Николаевны, с Дантесом. Но так прямо, как Лермонтов, об этом еще никто не говорил.

Когда шеф жандармов Бенкендорф, прочитавший эти стихи, ходившие в списках, пришел доложить о них императору Николаю I в Зимний Дворец, тот встретил его с листками в руках:

— Полюбуйтесь, что пишут ваши верноподданные гусары!

На листке сверху была надпись «Призыв к революции». Сам Лермонтов такого названия не давал — его добавил кто-то из «слишком бдительных». И император услышал имя того, кто стал после смерти Пушкина первым поэтом России: Лермонтов.

Сначала жандармы поехали на место службы Лермонтова, в гусарские казармы в Царском Селе, потом поехали на съемную квартиру на Садовой улице, где Лермонтов жил вместе с бабушкой Елизаветой Алексеевной которая и сюда приехала, чтобы приглядывать за Мишелем. Но увы — не доглядела. Лермонтова взяли прямо на ее глазах и отвезли под арест в одну из комнат Главного штаба на Дворцовой площади. И об этом Лермонтов написал:

И вскоре, по «милостивому решению» царя, Лермонтов был переведен в Нижегородский драгунский полк. Был гусаром — стал драгуном. Но суть в том, что Нижегородский драгунский полк находился в это время на Кавказе и воевал с чеченами. И Лермонтов оказался там, где в каждом бою мог быть убит. И это еще преподносилось, как «снисхождение» к нему: поначалу рассматривалось решение послать его служить на север, в Олонецкую губернию. Впрочем, сам Лермонтов был чуть ли не в восторге. Как писал великий Пушкин: «Есть упоение в бою». И потом — Лермонтов с детства обожал Кавказ, мечтал о нем! И Лермонтов уехал из Петербурга.

Но в Петербурге Лермонтова не забыли. Лучшие люди того времени понимали, что если вслед за Пушкиным погибнет Лермонтов — это будет окончательный позор для России, покажет ее всему миру с самой плохой стороны. За Лермонтова хлопотал великий поэт Василий Жуковский, приближенный ко двору, воспитатель царских детей. Он нашел подходящую минуту и передал Николаю героическую поэму Лермонтова «Бородино», где воспевалась русская победа в сражении с Наполеоном, сказал царю, что такого поэта, как Лермонтов, нельзя терять. Да и замечательная бабушка Лермонтова, Елизавета Алексеевна, не давала покоя шефу жандармов Бенкендорфу, и тоже с поэмой «Бородино» в руках. Добрые чувства были не чужды властителям той поры и, пользуясь случаем — поездкой царя на Кавказ для смотра войск, Бенкендорф замолвил словечко за Лермонтова. И 11 октября 1837 года Лермонтов был переведен по указанию царя снова в престижную «лейб-гвардию», в Гродненский гусарский полк. И по пути к новому месту службы Лермонтов снова появился в Петербурге. И здесь, хлопотами своей потрясающей бабушки, Лермонтова вернули туда, откуда сослали, — снова в гусарский полк в Царском Селе!

Однако на прежнем месте поэту не нравилось, без Пушкина литературная жизнь в столице казалась ему пустой и ничтожной.

В феврале 1838 года на Масленицу, на балу у графини Лаваль у Лермонтова произошла стычка с сыном французского посланника де Баранта, который посмел ухаживать за княгиней Марьей Щербатовой, в которую Лермонтов тогда был влюблен. Лермонтов стал упрекать ее за то, что она допускает ухаживание этого французика, такого же искателя приключений и карьеры, каким был Дантес. Сходство этой ситуации с той, что погубила Пушкина, чрезвычайно бесила Лермонтова. Барант вызвал Лермонтова на дуэль. К счастью, она закончилась бескровно: Барант промахнулся, а Лермонтов выстрелил в воздух. Дуэли тогда были наказуемы, не всегда сурово — но по отношению к непокорному Лермонтову была выбрана самая серьезная форма наказания — он был предан военному суду и посажен под арест в Ордонансгауз на углу Садовой и Инженерной улицы, где и сейчас, кстати, находится военная гауптвахта.

И здесь произошла поразительная встреча, хотя и закономерная: два великих человека должны были встретиться и поделиться мыслями — к Лермонтову пришел на разрешенное начальством свидание замечательный критик Белинский. В чем заслуга Белинского? Он вернее всех понимал ситуацию в литературе, наиболее точно оценивал качества современных литераторов — и, как показала история, не ошибался: именно он выделил из прочих Гоголя, Лермонтова, Достоевского.

Как относилось к Лермонтову тогда большинство окружающих? Нельзя сказать, что высший свет состоял из людей злых или необразованных — наоборот, добросердечие, воспитанность были нормой. Но они видели перед собой не слишком любезного, неоправданно высокомерного, как казалось им, неудачливого офицера, некрасивого и хромого, то и дело затевающего скандалы. С такой, чисто внешней точки зрения и не за что было его любить. Нужно было так чувствовать литературу, как Белинский, чтобы оценить Лермонтова. С точки зрения света вокруг Лермонтова постоянно происходила лишь скандальная суета, но на самом деле в глубине его души шла огромная духовная работа — и Белинский был потрясен совершенством и глубиной уже созданных лермонтовских стихотворений «Дума», «Поэт», «Не верь себе», «Дары Терека», «Памяти Одоевского», «И скушно, и грустно», «Как часто, пестрою толпою окружен». Восхищенный Белинский называл поэзию Лермонтова «поэзией мысли» и был прав. Перед встречей Белинский очень волновался, боясь, что Лермонтов встретит его обычной насмешливой гримасой, как было при их предыдущих встречах — но Лермонтов, растроганный тем, что Белинский не побоялся посетить его под арестом, вел себя просто и серьезно, и они говорили о самых важных и глубоких проблемах. Белинский как раз писал статью о поэзии Лермонтова, а эта встреча оказалась столь ценной!

И как важно, что она успела состояться! Теперь Бенкендорф уже не заступался за Лермонтова, и царь написал свое решение: «Поручика Лермонтова перевести в Тенгинский пехотный полк тем же чином». Вот теперь Лермонтов попал на настоящую войну, из крепости Грозной, которая стояла на месте нынешнего города Грозного, ходил в походы в Большую и Малую Чечню и участвовал в опаснейших схватках. Вот — битва на реке Валерик:

После гибели в бою его друга, ссыльного декабриста Лихарева, которого чеченцы изрубили на куски, Лермонтов собрал группу самых отчаянных, «лермонтовский отряд», и повел партизанскую войну. Не дожидаясь никаких приказов, они врывались на неприятельскую территорию, и начинался бой. Очевидцы вспоминают Лермонтова в бою — в расстегнутом сюртуке, в молодецки заломленной на голове белой холщовой шапке, на белом, как снег, коне Лермонтов казался каким-то диким атаманом.

Можно вспомнить, что Лермонтов еще в детстве, когда дрался с ровесниками, кричал: «Они меня не слушаются! Я — атаман!»

Лермонтов был представлен в списке командующего кавалерией князя Голицына «К золотой сабле за храбрость». И получил к тому двадцативосьмидневный отпуск в Петербург.

На этот раз Лермонтова встретили в Петербурге восторженно — и как героя войны, и как автора уже вышедшего и сразу всеми прочитанного романа «Герой нашего времени», и автора сборника лучших его стихотворений. Отпуск пролетел быстро. Ценившие Лермонтова поклонники пытались выхлопотать у царя прощение поэту и разрешение остаться в Петербурге — но получили отказ. Поступил приказ: в двадцать четыре часа покинуть столицу и ехать в полк. Лермонтов едва успел проститься с друзьями. Он был грустен и постоянно заговаривал о смерти.

По пути в отряд Лермонтов вдруг решил заехать в Пятигорск, где всегда бурлило веселье, — это было место отдыха воинов. Его друг Столыпин, с которым они ехали, спорил с ним, говорил, что приказано ехать в полк. Они кинули монету, и выпало — Пятигорск!

Там кипела светская жизнь, всюду мелькали щегольские мундиры — многие восстанавливали тут здоровье после болезней и ран. Лермонтов окунулся в светскую жизнь и по-прежнему язвил, острил, издевался над недостатками ближних — и был убит на дуэли своим старым приятелем Мартыновым 15 июля 1841 года. Как Лермонтов и предчувствовал при отъезде, — больше Петербурга он не увидел.

Недалеко от бюста Лермонтова стоит в Александровском саду исполненный в том же стиле бюст композитора Михаила Глинки. Дальше — поставленный совсем недавно, но по исполнению не отличающийся от соседних, бюст Александра Горчакова, замечательного дипломата, в конце жизни — канцлера. Для любителей литературы он интересен прежде всего тем, что был однокашником Пушкина в Лицее. Горчаков окончил Лицей среди лучших и сделал великолепную карьеру — но, как и все лицеисты, сохранил прежнюю дружбу, верность принципам. «Друзья мои! Прекрасен наш союз!» — написал Пушкин. А Горчакову он посвятил нежные строки:

Когда Пушкин ехал в ссылку в Михайловское, на почтовой станции он встретился с Горчаковым, который был уже большим вельможей — и тем не менее они обнялись как братья. Да — можно позавидовать тем временам!

За этими бюстами великих поднимается желтое здание Адмиралтейства с его знаменитым шпилем с корабликом-флюгером наверху. Шпиль этот как бы венчает Невский — за Адмиралтейством уже течет Нева, сюда задувает ветер, и даже если на всем Невском жарко, то тут свежо. Рядом с Исаакием, сияющим золотым куполом, — на Сенатской площади Медный всадник, «кумир на бронзовом коне» перед бурной Невой. Памятник этот, как мы знаем из классики, имеет очаровательную привычку соскакивать с пьедестала и скакать по звонкой мостовой за дерзкими и непокорными гражданами. И конфликт этот — самодержцев и бедных Евгениев, подмеченный гениальным Пушкиным, жив и сейчас.

Помню, как в торжественные дни трехсотлетия города, когда в центр съехались самодержцы всех стран, бедные Евгении никуда не допускались, и монтер никак не мог проникнуть ко мне, чтобы починить сломанную дверь, его жалкая повозка не допускалась в парадный центр. В результате все торжественные дни я прожил без двери — но что значат бедные Евгении, когда Империя торжествует?

Стрелка Васильевского острова

И мы выходим на светлый простор Невы. Лучшее место на Земле (и так думают порой не только петербуржцы) — это стрелка Васильевского острова в белую ночь. Развод мостов, прерывающий маршруты и оставляющий целые толпы на берегу, воспринимается всеми как праздник, как подарок. Неужто это те самые люди, которые целый год спешат, с отчаянием втискиваются в трамвай и вагоны метро, а потом в своих учреждениях склочничают и качают права? Нет здесь таких. Все добры, веселы, красивы. Кажется, в эти дни вся Россия, если не весь мир, собирается здесь. Матовый свет белой ночи обнимает всех одинаково ласково, красоты застывшего в легкой дымке пейзажа — твои навсегда, никакая реформа их не отнимет.

Когда, как целая большая улица, поднимается перед тобой мост, а потом и другой вдали задирается в небо, все почему-то аплодируют, словно это не техническое мероприятие для проводки судов, а праздничный аттракцион вроде салюта для тысяч зрителей, усеявших берега.

Нева «открывает ворота», и на медленно проплывающих судах люди тоже чувствуют, что эти светлые мгновения необыкновенны и что можно весь год быть хмурым и озабоченным, все больше сгибаться под гнетом забот, но здесь, сейчас надо выпрямиться, улыбнуться, вспомнить все лучшее в твоей жизни и помахать в ответ людям на берегу, которые ощущают сейчас то же, что и ты. Тут, сейчас мы все вместе и любим друг друга, и надо запомнить это состояние на всю жизнь. Белая ночь наполняет тебя счастьем надолго, все горести тают в общем счастье, и ты понимаешь, что ты — жизнь выиграл, раз оказался со всеми здесь. Петербург лечит. Все великое и гениальное, что стоит сейчас у тебя перед глазами, кажется простым, доступным, твоим. Что можно сделать с тобой, когда все это — твое, и никто этого не отнимет?

Солнце — хотя и без него было светло, поднимается вдали, от Литейного моста, и первое, что сияет солнцу в ответ — ангел на петропавловском шпиле.

И, забыв навсегда все плохое, ты, посвистывая, переходишь огромный мост, который покорно склонился перед тобою.