Излишняя виртуозность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вряд ли вы там найдёте хоть что-то стоящее! — презрительно процедил он.

Я понимал, что настоящее дело, достойное его, — это, скажем, поиски следов нашего революционера в архиве министра внутренних дел Нессельроде в Париже. Полностью согласен! Надеюсь, мы проведем эти поиски вместе. Но сейчас, когда в опустелой моей жизни мелькнул хотя бы призрак какой-то работы, — я просто не в силах отказаться от неё, буквально дрожу.

— Отрицательный результат — тоже результат! — в тон Моте величественно произнёс я. Мол, понимаю, что в этой жалкой Публичке вряд ли что-то найдёшь, но — добросовестность исследователя заставляет... Ответ этот, как я сразу просёк, несколько реанимировал меня в Мотиных глазах. Он остановился, барственно протянул руку.

— Ежечетвергно принимаю. Надеюсь, — он уронил голову на грудь.

— Ежечетвергно? — обрадовался я. — Это значит — сегодня?

— Ежечетвергно! — повторил Мотя уже строго, отвергая мою слишком простую трактовку.

— Ага, — я, наконец сделал вид, будто что-то понял, и понёсся в Публичку.

Разделся, вдохнул почти уже забытый, чуть плесневелый запах книг. Публичка! Сколько раз она меня выручала. Помню, когда меня после института хотели загрести в подводный флот, я отсиживался в ней, всех знал, со всеми подружился. Лишь поздним вечером, когда дежуривший у меня дома патруль уходил, я покидал эти стены. Выручай и сейчас!

Только тут, в запахе книжного тлена, и есть твоё место, червяк! Червячок-с! Я бодро пошёл по коридору, мимо дребезжащих стеклом стеллажей с жёлтыми, почти рассыпающимися ветхими книгами. Отлично! По просторной мраморной лестнице, мимо каменных ассирийских скрижалей на площадках взлетел наверх. Впечатление такое, что те же, что и когда-то, спокойные люди: одни — тихо сидят за столами с зелеными лампами, другие — с лёгким скрипом вытягивают длинные каталожные ящики с карточками, не спеша перебирают их: никуда больше не лезут, но зато здесь чувствуют себя вполне уверенно. А ты зачем улетал?

Неожиданно мимо меня прошла Ляля с бароном Бродбергом, этим известным гуманистом-абстракционистом, и, поскольку мы с ней сегодня уже виделись, ничего не сказала. Как оказалась впереди меня? На машине приехала? И что у неё с бароном Бродбергом? Вряд ли в её контору забегают сильно пьющие писатели-провинциалы, на которых тот охотится. Так что же? Когда я решился повернуться им вслед, — исчезли! За эту секунду они могли только занырнуть на тёмную служебную винтовую лесенку. Неужели?

И тут покоя нет? Есть тут покой! Спокойно уселся в уютное старинное кресло перед стеллажом, неторопливо вытащил длинный ящичек с плотно воткнутыми карточками, затрёпанными по верхам. Побежал ноготками. Заб... зав... заг... зад... зае... Зазубрин, где ты? И от меня хочешь укрыться, как от активной революционной деятельности? Не выйдет. Вот! Брошюра «Дважды родившийся». Ну — этот партийно-романтический стиль мне знаком! Проходили — вернее, пытались проходить. «Дважды родившийся» — это уже намёк на подвиг, совершённый буквально при рождении. «Дважды родившийся» — первый раз — для жизни, второй раз, понятно, — для революции. Все ясно. Кто написал? Фамилия автора слегка затрепалась. Ма... Мо... Мое... Мострич! Мотя! Вот это да! Я чуть было не заржал, что было бы кощунством в благоговейной тишине. Значит, его поведение в издательстве: вспышки негодования, выбегания в коридор — всё было тщательно рассчитано, чтобы выйти на Зазубрина? Молодец. Я заказал произведение, получил и углубился в чтение, хотя в десятистраничную брошюру трудно углубиться. Однако! Я возбужденно заскрипел креслом: всё не так просто. Штучка интересная, начиная с рождения. Родился почему-то в Ташкенте... это, конечно, его личное дело: но почему Мотя выбрал ташкентца? Не потому ли, что там хорошо принимают? Так-так-так! — в задумчивости я приплюснул пальцем нос. Ташкент — город хлебный. Умно! Родители, как и положено, железнодорожные рабочие... Но! В самом начале его жизни произошла странная история: в полуторагодовалом возрасте мальчик упал в арык и чуть не утонул, еле откачали проезжающие дехкане. Мальчик вернулся к жизни, как бы возродился. Вроде бы факт этот не имеет отношения к дальнейшей революционной деятельности Глеба Зазубрина, но какое-то сияние, излучение от него исходит. Умер, воскрес — задаётся какая-то необыкновенность, божественность судьбы. Мотя не зря раскопал этот факт или придумал — все равно. Умно. Далее — ещё более странная вещь: Глеба сразу после этого случая усыновляет (при живых родителях) местный вельможа — банкир Османов, — даёт ему блестящее образование — сначала в ташкентской классической гимназии, затем в университетах Каира и Лондона. Да, Мотя силён. Неужто, сочиняя свою брошюру в глухие, безнадёжные времена, он знал, что настанет время, когда помчимся в Лондон и Каир? Про революционную деятельность — ноль. Кому это интересно? Вот: был послан советским правительством за границу и, по непроверенным данным, умер в Париже. Вот это гениально! «По непроверенным»! То есть это требуется ещё тщательно проверить. Может, в Париже, а может, и в Мадриде, а может, и в Риме? Тут надо покопаться. Покопаемся! Но почему Мотя для столь сладостной работы выбрал меня, отщепенца, забубённую головушку? Решил наставить на праведный путь? Лично решил? Какая-то больно уж сладкая приманка: я бы и за рубль что угодно написал, а тут — Лондонский университет? Я заметил, что невдалеке, закинув ногу на ногу, сидит Ляля и что-то читает. Вторая приманка? Это посерьёзней. Люблю измождёнок, всю свою жизнь терял голову от них: глубокие складки по краям рта, почти шрамы, какие-то отметины на лице — то ли уколы, то ли укусы. Волнующая информация! Как говорил один мой друг: лицо обезображено выстрелом из мушкетона в упор в сражении под знаменами герцога Сношальского! Измученный в сражениях человек. А кого волнует чистая кассета, на которой нет никакой информации? Во всяком случае, не меня. Вспоминая её внешность уже после, задним числом, я вычислил, какая деталь в ней особенно сводила мужчин с ума. Нижняя губа! Губа-дура. При всей её собранности и четкости, пухлая нижняя губа как-то безвольно оттопыривалась, влажно поблёскивала и даже у самых смирных, спокойных людей вызывала вдруг дикие, необузданные мысли: да она, судя по губе, совсем, видно, ничего не соображает!.. да я с ней такое сделаю — она и не поймёт! И самое удивительное, что все эти безумные желания исполнялись с нереальной скоростью, с детальным соответствием самому невероятному! И после того как все мечты воплощались, мужик терял голову навсегда. И вступали в силу совсем другие стороны её характера, выходили на первый план совсем другие её черты... Но сначала, как и все, я не мог оторваться от чуть поблёскивающей безвольной губы...

Подойти к ней в зале я так и не решился, дожидался у выхода из Публички, мерз, дрожал. Вышла, когда я уже достаточно завёлся, но и не так поздно, чтобы я уже остыл, — гениальная точность абсолютно во всём, порой бессознательная, автоматическая. Она шла, задумавшись, натянутая мужская кепка слегка оттопыривала её уши книзу. И уши её меня возбуждали!

— Извините, — я встал на пути. Из-под козырька она спокойно смотрела на меня, излишняя разговорчивость не была характерной её чертой. Глаза спокойно спрашивали: «Ну? Что?»

— Какой план? — пробормотал я.

— Вы о работе? Вам что, нужно дать план?

— Не о работе... об отдыхе, — вымолвил я. Она пожала плечом: странная тема.

— У Моти, я слышал, сегодня четверг?

Имя бывшего её мужа вызвало мрачную усмешку.

— У всех сегодня четверг! — холодно проговорила она.

— Не пойдём?

Мы молча стояли под мелким дождём, почти снегом. Вдруг я почувствовал, как в ней что-то изменилось: тело расслабилось. Вернее, распустились одни мышцы, напряглись другие. Сменила программу. И молча пошла со мной. Я шёл потрясённый: неужели теперь так буду её чувствовать всегда? Выяснилось — сильнее! А пока, неясно почему, ощущалось, что мы вместе, хотя мы двигались на расстоянии и даже не касались друг друга.

У двери Моти она вдруг спокойно и в то же время как-то странно посмотрела на меня... странно потому, что расшифровывать такие взгляды опасно, тем более малознакомой женщины. Она вопросительно поставила ногу на первую ступеньку следующей лестницы... Пауза длилась полсекунды.

— Он здесь вроде живёт? — пробормотал.

Она сняла ногу. Вопрос отпал. Я надавил на кнопку. Сердце бешено колотилось. Что это — перепутала этаж? Хотя понимал, что просто трусливо выкручиваюсь, — она позвала меня туда, а я струсил. Разве бывает так? — оправдывался я.

— А... нового подцепила! — Слегка пьяненький Мотя вышел в прихожую.

В зеркальной гостиной собралось самое изысканное общество — фраки, декольте. Журчащая беседа. Я потряс головой: не бывает такого! Сколько прожил, повидал — а таких салонов не встречал.

Речь присутствующих была безукоризненно правильной, даже книжной, манеры — безупречны, но от этого веяло чем-то страшным, запредельным, словно провалился в другую эпоху или в необъяснимо странный сон.

Недавно я был в дачном тресте, пытался договориться насчёт хибарки — так начальник там сразу же укусил меня за палец, потом метнул в меня тяжелейший телефонный справочник, а после, брызгая слюной и рыча, стал бегать на четвереньках взад-вперёд по ковровой дорожке, показывая, до чего довели его эти посетители, — и при всём сюре я ощущал это как реальность, в точности совпадающую с жизнью за окном. А эта изысканность за двойными стеклами... они что, не ездят в трамвае? Что кормит и холит их? Совершенно очевидно, что не их работа в сфере искусств! Как я сразу же усёк, наибольшим грехом здесь считалась популярность у «масс».

— Композитор, более известный как журналист! — надменно говорил тип с седыми лохмами, и все тонко усмехались. (А вы кто? Кто же кормит вас, если не массы?) Уверенное журчание не прерывалось, а тон, бон-тон всё поднимался!

— Мострич-Щепа! — щелкнув каблуками, отрекомендовался Мотя кому-то величественному. Вот как — уже и Щепа? Щепу, видимо, приходилось скрывать все долгие годы, пока преследовалось дворянство. Зато теперь!