Запомните нас такими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Именно с этими чувствами читал я жизнеописания бездомных, присланные на конкурс газеты «На дне».

Самая страшная история — это, конечно, у беженки из Грозного, попавшей в переделку безо всякой своей вины, исключительно из-за амбиций вождей, наплевавших на чужое, а заодно и на свое население. Во всех остальных историях я увидел не только — и не столько — признаки жестокости нашей системы, сколько, напротив, приметы ее разболтанности, отразившейся, прежде всего, в воспитании людей.

Вдруг, внезапно, не подготовившись, рвануть в чужой город и требовать, чтобы он тебя принял, — на такую беззаботность способны только бывшие советские люди, воспитанные в духе романтики и вседозволенности. Привычка никак не заботиться о своих правах — а заодно и о своих обязанностях — лежит в основе большинства историй «новых бездомных». Думаю, что с немцами такие истории не произошли бы. Они с детства воспитаны на заполнении всяческих бумажек, анкет, страховок, обязательств — там правовому «занудству» уделяется гораздо больше времени и сил, но зато каждый знает, куда пойти и что требовать. И там никогда не будут требовать лишнего, невозможного, как это часто мелькает в жалобах авторов историй в газете «На дне». Немцу никогда не придет в голову просить суд разыскивать какую-нибудь давно потерянную справку бабушки, которую сам же внучок и потерял. Там — эта справка либо лежит в папочке у внука, либо — он просто постыдится обратиться в государственные органы с нелепой своей проблемой.

Конечно, «вольнолюбие» наших граждан очень симпатично, оно в крови у нас, «бродяга» всегда на Руси был фигурой популярной — и даже легендарной. Читаешь даже с некоторой завистью, как люди, потеряв надежную работу и кров, нашли зато много другого, главное — примеры душевности, доброты, стойкости, юмора, выдумки и даже любви и счастья, которых в размеренной скучной жизни поймать нелегко. Но, как говорится, что русскому здорово, то немцу смерть. Трудно тут что-либо советовать. Похоже, что рассказчики даже слегка гордятся своей вольностью и даже своими ошибками. Есть ощущение, что если их вернуть к правильной, размеренной жизни — они снова потеряют ее, совершив ту же или похожую ошибку.

Человека трудно переделать, и, как это ни горько звучит, большинство людей к зрелому возрасту находят наиболее подходящий для них образ жизни, и часто он далеко не самый блестящий. Конечно, замечательно, что в газете ведется правовая и гуманитарная поддержка бездомных — никакой «гражданской казни» эти люди не заслуживают. Прежде всего — они жертвы своих родителей, своей среды, жертвы, оказавшиеся за бортом при катастрофическом столкновении двух гигантских лайнеров — социализма и капитализма.

Надеюсь, что наше общество — и не без поддержки газеты «На дне» — сумеет доказать, что оно отнюдь не самое негуманное в мире, а может быть, наоборот — самое доброе и умное.

Исчезающий Петербург

Петербург исчезает. Уже не найти и следов того прежнего Петербурга, в котором я когда-то жил.

Завтракали мы обычно в молочном кафе «Ленинград» — мраморном, прохладном, спокойном. Чуть дальше за ним в сторону Московского вокзала была знаменитая «Сосисочная» мясокомбината, где в обеденное время зеркала на стенах запотевали от пара, поднимающегося от аппетитных чанахи, солянок, харчо. Вечер, переходящий в ночь, мы встречали в полутемном «Севере» с абажурами на столиках — интимном, уютном, с элегантной публикой, с кумирами тех лет — адвокатами, художниками, артистами. Если праздник, твой личный или общий — то в «Астории» или «Европейской». И везде были если не родные, то милые лица, близкие, приятные люди, которые в промежутках между посещениями этих заведений успевали работать в НИИ, делать архитектурные проекты, сочинять музыку, снимать кино, учиться или преподавать. Но главное — они делали Петербург, называющийся тогда Ленинградом, своим, близким, уютным, интеллигентным, веселым.

Сейчас можно пройти весь Невский — и ничего не узнать, никуда не зайти, так и не найдя знакомого, уютного места. Наверное, нигде в мире не меняют так часто лицо и суть главной улицы. Почему-то исчезают самые насиженные, уютные, привычные людям места — и после долгого ремонта открывается что-то совсем другое, непривычное и непонятное, которое вряд ли в ближайшие десятилетия станет столь любимым, как бывшее на этом месте «тепленькое местечко». Почему исчез ресторан «Восточный» — самое «теплое» место для встреч, знаменитые «подвальчики» на Невском? Раньше объясняли этот геноцид по отношению к уюту происками партии, которой надо было время от времени всех разгонять, чтобы не составляли заговоры. А сейчас что? Новые, даже яркие декорации, возникшие вместо прежней жизни, вряд ли наполнятся (а если наполнятся, то очень нескоро) тем человеческим, историческим, духовным содержанием, что копился здесь — и был вытряхнут безжалостно. Видимо, кем-то, для кого дух Петербурга не значит ничего. Наверное, они скажут так: «Маркетинг диктует — изменить профиль этого заведения». Но что важней — маркетинг или исчезающий дух города? Неужто кто-то хочет, чтобы наш дух, а вместе с ним и сами петербуржцы, исчезли навсегда — больно уж привередливое, к тому же нищее племя? Закрываются парикмахерские, булочные, бани — вряд ли в них пойдут приезжие японцы, а на петербуржцев — наплевать. Вместо знаменитых прежде в городе мест, на самых красивых углах открываются однообразные забегаловки американского «Фаст-фуда», магазины ковбойской или спортивной одежды, и Невский, который столько в себя вмещал, становится похож все больше на мейн-стрит стандартного техасского городка.

На углу Невского и Большой Морской стоит знаменитый дом Котомина, где в кафе «Вольфа и Беранже» Пушкин в последний раз выпил лимонаду — и поехал на дуэль. В другом конце этого дома был знаменитый букинистический магазин, где интеллигентные петербуржцы копались в книгах, приценивались к старым гравюрам, разговаривали об истории и искусстве. Закрытие этого салона насторожило всех нас. Что скажет бездушный «маркетинг»? В конце концов — кто для кого — мы для маркетинга или он для нас? Ответ вскоре был получен. Евроремонт, через который прошли почти все помещения центра Петербурга, — мало оставляет надежд: никогда, ни при какой исторической эпохе таких белых, гладких, безликих стен быть тут не могло. Евроремонт, начинаясь и заканчиваясь, уничтожает в нас надежду, что за этим окном будет что-то, связанное с культурой — культуре евроремонт ни к чему, так «наголо» стригут только новобранцев, — в таких стенах ничто петербуржское, историческое, значительное не будет жить. Глядя, как «бреют стены» на первом этаже дома Котомина, на самом элегантном углу Петербурга, на углу Невского и Большой Морской, мы мучились догадками: Неужели и тут, в этом историческом доме, будет «Фастфуд»? В конце концов, кто решает у нас в городе, где чему быть?.. Да нет, — утешали мы себя. — Не будет тут Макдоналдса! Тень Пушкина не позволит.

Позволила! Или ее не спросили. Однажды я вышел из дома и увидел — на фронтоне старинного этого дома, с колоннами и пилястрами, налеплен силуэт белой кошки в прыжке! «Пума», знаменитая спортивная «Пума» прыгнула сюда! Что они, ошалели? В витринах, где раньше стояли старые книги, шкатулки, гравюры, — торчат, растопырившись, футболки, задирают носки грубые башмаки, белеют трусы. Никто не против спорта — но это не спорт. Это хамство!

Пока я стою, застыв, на меня наезжает «амазонка» на коне, спихивая на проезжую часть — она понимает, что денег я вряд ли ей дам, а остальное ее не волнует. Убитый, я гляжу на могучий, неторопливо удаляющийся конский зад, и вдруг хвост неторопливо поднимается — и неровные, бурые, дымящиеся «конские яблоки» ложатся дорожкой, которую трудно обойти. Амазонка на своем битюге даже не оборачивается — ее не колышет все это... «Медная всадница» наших дней? Новый памятник новому городу?.. Где я?

ПРОПАДАТЬ, ТАК С МУЗОЙ

Свободное плавание

(Петербургская фантазия)

1

Я стою у канала — и вижу себя, выходящего на тот берег из переулка. Рядом идет мой друг Никита. Между мной этим и тем — не только вода, но и десять лет жизни. Как бы хотел я перелететь туда!

Никита тащит кучу вещей: мы уходим в плавание на его катере. Я, с присущим мне тогда легкомыслием, иду налегке, неся перед собою на вытянутых руках лишь белую влажную рубашку.

Колотится о гранитную стенку катер. Никита, как всегда, в ярости. Но это для него — рабочее состояние. Только так он и может, например, нагрузить на себя эту гору и тащить — в ином состоянии это невозможно. Сверкая очами, бросает груз на ступени. Ясно вижу его... смесь гусара и цыгана. Или, как говорила его умная мать: смесь цыгана и медведя. За буйство и любят его... те, кто любит, — но стараются как-то сдерживать его. Даже жена его, стальная Ирка, дочь сталевара, маленько устала и на время переуступила эту радость мне. Найдите второго такого дурака, как я, который на это пойдет, причем бескорыстно!.. ну — не совсем бескорыстно: наша семья постоянно должна деньги их семье. Так что — и долг тоже. Но я иду на это с удовольствием, потому что Никиту люблю. И жены наши дружат, даже слишком активно. Уехали на кинофестиваль в Москву, словно не понимая, чем это чревато! Зная Никиту! Но зная и меня. На меня только и надеясь. И совершенно напрасно, кстати: в их отсутствие мы тоже тут сделали что смогли — поэтому покидаем эти берега в легкой панике.

Раз пять за ночь Никита вскакивал, бегал на канал — смотреть, не угнали ли катер — свободно могли перепилить цепь или открыть замок. Может, он своим мельканием и отпугнул воров? Последний раз бегал туда-обратно уже на заре. Скрипел половицами рядом со мной.

— Ты спишь — или нет? — произнес он почти умоляюще.

Я сладко потягивался на старинной кровати. Эта обстановка принудительной роскоши, которую насаждала тут Ирка вопреки ему, вводила Никиту, друга лесов, полей и рек, в дикое бешенство... но не меня. Меня вообще в бешенство трудно ввести. И перед предстоящим суровым плаванием — почему бы не понежиться? Если он думает, что я во всем буду подчиняться ему... Впрочем, поторопиться стоит: вместо прощальной записки Никита оставил черепки двух севрских ваз. Как обычно — погорячился, давая понять, что знает, зачем она уехала в Москву. Теперь страдает, попрекает меня тем, что я при последней ссоре с моей женой разбил лишь чашку за восемь рублей. Конечно, таких бездн страданий, как у моего друга, у меня нет, да и ваз — тоже. Да и чашку, честно говоря, я надеюсь склеить по возвращении, все-таки вещь, — ссоры проходят, а вещи надо беречь. Масштабы их страданий недоступны нам — моя жена столько не зарабатывает, сколько его... Так что — еще немного понежусь. В пределах разумного.

— Ну ладно... А где рубашка моя? — Вняв мольбе друга, я поднялся.

— В ванной. Ты вчера ее выстирал... зачем-то, — улыбнулся он.

— Так единственная моя богатая вещь!

При упоминании богатства Никита задергался. Ничего — у них много еще ценных ваз, хватит на десятки, если не на сотни таких отъездов. А не хватит — подкупят еще, Ирка ни в чем не знает удержу, и, конечно же, гораздо безумнее, чем ее муж, и — богаче: все контакты итальянцев с отцами нашего города держит в кулачке, так что Никита может позволить себе пару ваз... так же как работать крупным ученым за малые деньги — хотя переживает, конечно, этот перекос.

Мы спускаемся к катеру. Помимо сохранения равновесия на борту на мне еще одна важная задача — создание эпоса, саг и баллад об этом плавании. Сделаем! Почему нет? Я вообще надеюсь на этом катере в литературу уплыть, вырваться из того засекреченного ада, в котором с Никитой держат нас. И Никита надеется. Но и волнуется — вдруг саги будут не те?

Когда мы с ним ездили в Москву в командировки и там немного позволяли себе, на обратном пути он изводил меня, добиваясь создания безупречной легенды — чтобы только научные встречи, все по секундам. И я сочинял! Здесь такая прелесть вряд ли получится — судя по отчаянному настрою его, да и по тому, как мы стартовали, — по черепкам севрских ваз.

Похоже, он вообще собирается в этом плавании погибнуть. Ужас он способен затмить только еще большим ужасом: другого метода не знает. Главное — не пускать его в Ладогу, самый опасный на свете водоем, крутить его до изнеможения здесь... Думаю, Ирка будет мне благодарна. Да и мать Никиты, думаю, благодарна бы была. Да я и сам себе буду благодарен: жить-то охота. Попробуйте найти другого вместо меня на такой эпос!

Никита «кошкой» поймал катер, отогнанный от ступенек, причаленный за кольцо в гранитной стене, подтянул его и прыгнул. Катер «свихнулся» набок, Никита чуть не упал. Ухватился за мачту с прожектором. Устоял! Хорошее начало! С ходу чуть не оказались в воде. Бешено вращая очами, заорал мне: