Запомните нас такими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А чуть дальше, при спуске с Аничкова моста вперед, у Лавки Писателей примерно через сто лет был счастлив я — увидев, как, выйдя из Лавки, девушка вслух читает мою книгу своему кавалеру, и они смеются. Этого уже не забудешь никогда. Я подумал в тот момент: а не прыгнуть ли мне сейчас в Фонтанку и не утонуть ли? — ведь более счастливого момента в моей жизни не будет! И был прав.

Литературная теснота, царящая на Невском, упоительна, а возможность чуть не на каждом шагу ощутить гения делает всех петербуржцев слегка гениальными. Вот из этой Лавки Писателей мы впервые в своей жизни, более того, вообще впервые за последние полвека вынесли книги Платонова, Мандельштама, Хармса. Чудное заведение!

А если пройти немного вперед, то явится заведение не менее важное в литературной жизни — гостиница «Европейская». Недавно журналистка спросила меня: «И вас пускали туда?» А как же! Я истратил там свой первый гонорар — сорок рублей за маленький детский рассказ. И как истратил! Был взят отдельный кабинет в бельэтаже над большим залом, там, где летит на витраже Аполлон на тройке по розовым облакам. Были — Андрей Битов, будущий русский классик, Миша Петров, будущий дважды лауреат Госпремии в области физики — и пять манекенщиц. И нам хватило денег! Счастье поколения шестидесятников в том, что мы застали уникальную эпоху, которая не повторится больше никогда: полная свобода духа неотразимо сочеталась тогда с тоталитарной жесткостью цен, и мы могли — тогда еще могли — эту свободу духа как следует отметить. Потом пришла и свобода цен — и все рухнуло. А тогда — и Бродский, и Довлатов, и Горбовский, и Соснора, и Кушнер успели вкусить эту сладость. Может, потому поколение шестидесятников и вышло таким нахальным и многого достигло: юность наша прошла не в подворотне, а в лучшем ресторане Санкт-Петербурга. И это мы вернули легкий и ироничный стиль жизни и письма, до нас запрещенный.

Выйдя из «Европейской», где прежних результатов, увы, уже не достичь, мы вскоре оказываемся на канале Грибоедова. И снова — цитаты. В голубом доме Энгельгардта шумит лермонтовский «Маскарад». А за мостом, под куполом Дома Книги, литература поднималась вверх по этажам. Здесь ходили Олейников, Введенский, Заболоцкий, Зощенко, Хармс. А за углом чуть дальше виден писательский дом — где жил, например, Зощенко. Рассказывают, что однажды Катаев, «заложив» Зощенко, приехал в этот дом и встал у дверей Зощенко на колени: «Прости, Миша!» И Миша простил. Совсем недолгое время спустя Катаев снова заложил Зощенко и снова приехал. И снова — на колени. «Извини, Миша!» Но Миша не извинил. Он сказал: «Знаешь, ты становишься однообразным!» Так гласит легенда, которыми буквально напичкан этот «недоскреб», как называли его знаменитые обитатели, прошлые и нынешние, среди которых много моих друзей.

И, возвращаясь от них мимо Дома Книги, вспомню, как собирались тут под глобусом Голявкин, Битов, Конецкий, Штемлер, Арро под предводительством Слонимского, затем — Гора, затем — Меттера. Сидели, читали, спорили, сочиняли себя. Помню, среди нас был человек, которому оставалось жить три месяца, и он все равно ходил к нам. Литературу тогда любили, а литература любила нас.

Пойдем вперед и справа увидим Гоголя, не веселого и не грустного, скорее надменного: этакий гибрид писателя с городничим. Дальше — бывший дом Елисеева, описанный Ольгой Форш — «Сумасшедший корабль», где в двадцатые годы сделали общежитие для лучших писателей, изредка кормили их селедкой и хлебом, строго распределяли ботинки — этому дать, а этому не давать, приучая писателей к принципиально новым отношениям с властью.

Потом можно зайти к «Вольфу и Беранже» и выпить лимонаду, как Пушкин перед дуэлью. А выйдя из кондитерской, поднять голову и увидеть, как «светла адмиралтейская игла» и как плывет «кораблик негасимый из Александровского сада». И, перейдя перекресток, уйти к себе домой — угол Большой Морской и Невского, где доживала свой «серебряный век» Ирина Одоевцева, и понять, что литературный Невский, по которому ты прошел, делает и твою жизнь осмысленной и прекрасной.

Между прошлым и будущим

Отношения интеллигенции и власти в России всегда были паршивыми. «Власть отвратительна, как руки брадобрея» — сказал наш великий поэт, от власти погибший.

В процессе перестройки нам померещилось, что мы теперь и есть власть, и никаких проблем больше не будет. И вот — 26 сентября 2000 года, осенний солнечный день, и писатели снова идут на площадь — протестовать.

У Мариинского дворца, где заседает сейчас петербургское Законодательное собрание, мелькает милиция. Ждут? Разрешения на проведение демонстрации (просить надо за десять дней) мы получить не успели. Потолкавшись на автобусной остановке, мы все же пошли. Милиция не трогала нас, и мы, просочившись через их строй по одному, встали небольшой толпой у подъезда. Вытащили из сумок плакаты. Все-таки за эти годы мы добились немалого. Главное — нас уже не арестовывают, мы свободно стоим!

Помню, как мы, те же самые люди, стояли на этом месте в августе 1991-го, когда коммунисты подняли путч, пытаясь восстановить свой порядок. Тогда стоять здесь было страшно: со стороны Гатчины приближались танки, и мы ощущали себя последней преградой на их пути, последней защитой свободы и демократии. Тогда был страх — и гордость. Теперь я чувствовал стыд. Тогда мы защитили городской парламент. Теперь — просили защиты у него. На следующий день после нашей демонстрации наше Законодательное собрание должно было рассматривать новую, «рыночную» поправку к городскому «Закону об аренде» — и мы просили эту поправку не принимать. В поправке этой отметались все льготы по аренде для учреждений культуры местного, городского подчинения. Особенно это касалось центра города. Конечно же, бутики и казино заплатят за аренду больше и выметут «коммерческой метлой» из центра серьезные издательства, книжные магазины, мастерские художников, литературные клубы. Наш город засияет еще ярче — и потеряет остатки своей славы «культурной столицы» России. Конечно, книги выходили не все (а порой даже — не те), полной свободы в редакциях, издательствах тогда не было... но на улицу их не выгоняли — как собираются это сделать сейчас. И что? Выходит, мы, «блудные дети социализма», просимся обратно, припадаем к коленям «государства-отца», умоляем пригреть нас и защитить?

Уже ходит в толпе демонстрантов «заботливая» реплика одного из «отцов города», автора этой самой коммерческой поправки: «Что же у вас будет за независимость, если мы будем вам материально помогать?»

Нет — напрасно мы пытаемся «припасть к их коленям»! Государство и рынок (за который мы в свое время так ратовали) гораздо быстрей и лучше поняли друг друга, чем нас. Государство и рынок грозно сомкнулись, как Сцилла и Харибда, и от всего, что оказалось между ними, только щепки летят.

У них уже есть свои «писатели», певцы бутиков, казино и криминального передела собственности. На все случаи есть! Недавно в нашем городе случилось несчастье: обрушился козырек крыши над выходом из станции метро «Сенная площадь», несколько человек погибли. Вечером губернатор сказал по телевидению: «Это нам наказание за грехи — за то, что мы выстроили метро на месте разрушенной церкви». Вот как теперь надо писать! Правда — почему за чужие грехи ответили абсолютно невинные люди — не совсем ясно. Но это уже мелочи. Нынче на смену писателям пришли «спичрайтеры», которых ничем не смутишь. Так что — не примет нас государство обратно в свои объятья, объятья уже заняты другими. Напрасно мы здесь стоим!

Солнце весело освещает другую сторону площади — высокий купол Исаакиевского собора, подъезд шикарной, построенной в эпоху расцвета капитализма, «Астории». Недавно прямо перед ней в споре за «место под солнцем» спокойно, среди дня, застрелили троих — двух мужчин и одну женщину. Уже родилась мрачная шутка про это место: «Эта сторона улицы наиболее опасна при отстреле». Такое будущее наступает?

Так что — все же постоим здесь, попытаемся защитить город от этого «наступления», как защищали от того, в 91-м.

...На следующий день Законодательное собрание отвергло «рыночную поправку». Автор ее, уходя, сказал бодро, что скоро придет опять.

Почти Париж

Каменные плиты тротуара, уютные кафе, красивые, чистые магазины... Почти Париж! В нашем доме открыли бутик модной одежды, который так и назвали — «Париж». Теперь осталось совсем немного — чтобы мы все почувствовали себя жителями этого города, а не бедными туристами, глазеющими на витрины и боящимися зайти внутрь.

Но мы заходим уже! Правда, глянув на цены, обычно пытаемся скрыться — особенно при виде приближающегося продавца или официанта. Теперь все они улыбаются, но этим еще больше пугают нас: не привыкли мы к этому! Но постепенно, я думаю, привыкнем, перестанем бояться и даже купим что-либо... Тем более — время для привыкания еще есть, город наш пока не совсем Париж, много в нем еще родного, знакомого, привычного — так что не совсем чужими чувствуем мы себя.

Недавно был у нас мороз, и сразу повеяло чем-то родным, глубинным, российским... все как раньше! При минус пятнадцати замерзла водяная труба-стояк под нашей квартирой, в нише для мусорных баков, и утром, открыв краны, мы не увидели воды. Вот оно — наше родное, привычное: бестолковщина, разруха, обман! Эту несчастную трубу, согласно письмам из органов власти, утепляли уже несколько раз — но она почему-то по-прежнему оставалась абсолютно голой и каждую зиму замерзала, повинуясь, увы, не письмам и постановлениям, а законам природы.

В позапрошлом году лед в ней разогревали паяльной лампой — и вспыхнул пожар, наехали пожарные, высокие их тени метались по дому. В этом году сделали иначе — били кувалдой, разбивая лед в трубе, и пробили дырку. Поздно вечером, возвращаясь домой, я увидел роскошную картину: фонтан, бьющий из трубы в потолок ниши, который одновременно был полом нашей кухни. Утром мы стали звонить по всем телефонам — давно уже знакомым, увы. Почему-то наши проблемы несильно взволновали их, в основном там почему-то обижались: «А почему вы звоните именно нам?» или «Почему вы позвонили в вышестоящую инстанцию, а не сразу к нам?» — и в таком роде. Борьба служебных самолюбий заняла полдня. Время от времени я спускался вниз, любовался фонтаном. Теперь он уже сверкал в ледяных торосах, образовавшихся на стенах и на полу. Да, это не Париж, это больше напоминало Антарктиду. В отчаянии я возвращался и ждал.

Наконец я услышал через форточку гулкий мат и радостно выскочил. То были самые сладкие звуки, которые можно было услышать: значит, пришли рабочие, которые начнут что-то делать. Но мат, увы, оказался не тот: это приехали мусорщики и пытались извлечь бак из ледяного плена. Я в отчаянии огляделся. Посреди двора газовала машина, заполняя наш «колодец» удушливым газом. Прежде я боролся с ними и однажды даже подрался, но сейчас мелькали другие идеи: может, попросить его «дать газ» в Антарктиду и растопить лед? Но, выдав особо удушливую порцию, авто умчалось. И, наконец, появились сварщики. «Как же вы довели до такого?» — этот вопрос не я задал им, а, что удивительно, они мне. Я не знал, что ответить. И вот, отражаясь во льду, засверкала сварка. Дыру заштопали, и в кране появилась вода... Правда, тоненькой струйкой.

— Ничего, скоро у нас как в Приморье будет — тогда спохватимся! — сказал мне мастер на прощание. Стало быть, мы приближаемся не к Парижу, а к Приморью? Или все-таки к Антарктиде?

Потом я пошел отдышаться, вышел на Дворцовую. Мороз еще жег, но и солнце — скоро весна! — явственно пригревало. Сверкал золотом Исаакий. Одна сторона Александрийского столпа была зимняя, седая, другая, обращенная к солнцу, была темная, влажная и дымилась.

Я вышел на Неву. Да, наш город — не Париж. Он лучше. Но когда же мы будем жить достойно — если не как бы в Париже, то хоть как бы в Петербурге?

Сеанс телепатии

— Ну прекрати... прекрати! Ты человек или кто?! — бормочу я, еще не просыпаясь. Нет, не человек он! Струя газа из выхлопной трубы его автомобиля заполняет комнату: удушье, слезы, кашель! Я встаю — о Господи, так начинается каждый день — а мне надо писать что-то радостное: гадостей хватает и так, а если верить телевизору и прессе, то получается, что всем нам давно пора умереть. Неужто это правда?!

Я подхожу к окну... Душегубы не унимаются — особенно этот юнец в кремовой машине. Видно, свою самостоятельность он может доказать только так — удушая ближних. И другие хороши, но этот особенно — становится под моим окном, будто задание у него такое: задушить меня лично и мою семью. Уговоры на него не действуют: пытался уже. В ответ лишь усиленная струя газа: вы мне не указ! У меня автомобиль! А у вас?