Потом я сидел на террасе в шезлонге, как бы заработав себе право на отдых, глядел на красного, залитого слезами Леху, дующего в печь, на Дзыню, — обмотав горло шарфиком, он умело нарезал на досочке мясо.
«Эх!» — меня осенило. А ведь я один на всем свете и знаю, какие это прелестные люди. Никто больше не знает, — да и откуда всем знать? Надо жить было вместе с самого начала, вместе пытаться повернуть время вспять, вместе пытаться угнать эскалатор на станции метрополитена «Владимирская»... Да ведь и про меня, понял я, никто на свете не знает, кроме них двоих!
— Утро... гуманное... утро... с едою! — козлиным своим голоском затянул Дзыня.
Потом мы гуляли по лесу, перепрыгивали канавы с красной, настоянной листьями водой, топали по серо-голубому мху, находили белобокие брусничины с глянцевыми листиками, порою — темными.
— Эх! — сказал я Дзыне. — И ради каких-то денег ты хочешь уехать!
— Не в деньгах фокус! — строго поглядев на меня поверх очков, выговорил Дзыня. — Тебе этого не понять, — и снова нервно улыбнулся.
— А видели, какая девушка прошла? — меняя тему, оживился я. — А?
— Мне кажется, ты слишком приземист для нее, — уже ласково улыбнулся Дзыня.
— Ну и что? — обрадовавшись, заговорил я. — Подойдем к ней. Скажем: вот тебе приземистый, а вот коренастый. Выбирай!
— Этот идиот по-прежнему уверен, что женщины от него без ума, — переглянувшись с Лехой как умный с умным, произнес Дзыня.
— Конечно! — голос мой гулко звучал в пустом лесу. — Ирка влюблена! Галька влюблена! Только вот Майя, как всегда, немного хромает.
Но друзья уже не слышали меня, они снова были заняты настоящим мужским делом — отыскивали окурки.
— Ты по карманам, что ли, окурки прячешь? — пытался развеселить я Дзыню, но безуспешно.
— Нет? — не сводя с него глаз, выдохнул Алексей.
— Почему я обязан обеспечивать всех куревом?! — вдруг истерически закричал Дзыня. — Я никому ничем не обязан! Никому! — Дзыня повернулся и, перепрыгивая на тоненьких своих ножках через канавы, не оборачиваясь, удалился.
— Что ж это такое? — воскликнул я. — Собрались мы, друзья, дружим двадцать лет, расстаемся неизвестно на сколько, а говорим о каких-то окурках!
Дзыня остановился. Потом обернулся.
— А ведь этот слабоумный, кажется, прав! — улыбнулся он.
— Может, в магазин еще успеем, — глядя в сторону, сухо произнес Алексей.
Но мы не успели. На станции магазин был закрыт. Только дощатая уборная, ярко освещенная изнутри, излучала сияние через щели. Рядом ловил окнами тусклый закат длинный одноэтажный барак ПМК — передвижной механизированной колонны.
— Зайду, — сказал Дзыня. — Может, хоть здесь сделаю карьеру?
Он вышел через минуту с маленьким коренастым человеком. Человек сел рядом с нами на скамью.
— Вообще, уважаю я таких людей! — произнес он.
— Каких?
— Ну, вроде меня! — ответил он.
— Ясно. А покурить случайно не будет?
— Есть.
— А какие? — закапризничал Дзыня.
— «Монтекристо».
— Годится!