— Договорился, в принципе.
— Ну, а как тебе твой хирург?
— Потрясающе! — говорю. — В твоем вкусе.
— Вот это здорово, повезло тебе! — радостно говорит. — А где будешь оперироваться?
— Да в той же самой больнице. На Обводном.
— Ну-у, как неэлегантно! — разочарованно жена говорит.
— Ну ясно, — говорю. — Ты бы, конечно, мечтала, чтоб я в «Астории» оперировался или, в крайнем случае, в «Европейской».
Кивнула. Смотрели, улыбаясь, друг на друга.
Потом она в магазин отправилась, я на кухне сел, тупо в окно смотрел и по-новой вдруг загрустил.
Возвращается она, видит меня, говорит:
— А когда тебе уходить-то?
— Девятого, — встрепенулся.
— Ну, — легкомысленно говорит, — это еще черт знает когда!
Конечно, черт знает когда, но и я тоже знаю — через четырнадцать дней.
Стал в кабинете бумаги свои раскладывать: это — сюда, это — туда. Стихи свои прочитал. Странные какие-то! Откуда взялись они, непонятно, куда зовут — тоже неясно. Какая перспектива их ждет? Никакой! Прочитал еще раз — и безжалостно сжег! Но по одному экземпляру на всякий случай оставил.
Потом Дзыня приехал на немыслимом «шевроле», целый веер вариантов передо мной развернул: одна больница, другая, при этом одна лучше другой!
— Ну прямо глаза разбегаются! — ему говорю. — И это все, чего ты в жизни добился?
Обиделся, ушел.
Оставшиеся дни отдыхал я, читал, чего за свою жизнь не успел еще прочесть, с дочкою разговаривал, театры посещал... Но настал все-таки последний день. У всех когда-нибудь последний день настанет!
Встал рано я, по квартире побродил. Жена с дочкою спали еще. Дочь, как специально, накануне тоже заболела, ангиной, в школу не пошла. Посмотрел я на нее: температура, видно, губы обметанные, потрескавшиеся, спит неспокойно.
Это только считается — счастливое детство. На самом деле самая тяжелая, пожалуй, пора. До сих пор самые тяжелые сны — про школу.
Теперь она в новой школе. Как радовалась вначале, но потом все так же сложилось, как и в прежней. Человека-то не изменишь!
Я вспомнил, как в один из первых школьных дней она вбежала ко мне в кабинет, торопливо натягивая халатик, радостно закричала:
— А у нас гости!
И вот все расклеилось. Заболела — никто из «гостей» ее не навестил.
Почувствовав, что я смотрю на нее, дочка открыла глаза, улыбнулась.
...В этот день температура поднялась у нее до тридцати девяти. У меня все, что я ни съедал, тем же путем выходило наружу. И даже песик, желая, наверно, внести свою лепту, старательно наблевал посреди ковра.
Только одна жена, со свойственным ей легкомыслием, не унывала: приплясывала по квартире, подтирала за песиком, тормошила нас.
— Ничего, продержимся! — говорила она.
Потом я делал прощальные визиты.