Окна зажигаются, освещают двор.
Обе женщины одновременно из будок выходят.
Сунулся в ту, где молодая была, запах вдохнул.
Лехин номер набрал.
Дийка в отъезде оказалась, — пошел к нему поговорить по душам.
— Все! — я сказал. — Пора поднять семью на недосягаемую для себя высоту, иначе смерть.
— Точно! — Леха горячо подхватил.
— А баба-то у тебя есть хоть какая-нибудь сейчас?
— Есть вообще-то, — довольно-таки вяло Леха ответил. — Но так, в основном, для отчетности. Для самообмана.
— Но хоть хорошая она? Душевная?
— А-а! — махнул рукой Леха. — Такая же стерва, как и Дийка! И даже хуже!
Вот именно. То-то и оно!
Я уже уходил однажды от жены, но как-то странно все получилось: ушел я к известной балерине, а вернулся от дворничихи. Искусство балерины меня покоряло, да и просто как человек она меня искренне восхищала. «Да, — думал я. — Это женщина четкая, деловая, с такой не пропадешь». Но именно с ней я чуть было и не пропал... Непрерывное напряжение, жизнь, рассчитанная по секундам, функциональность каждого движения и интонации. Я убежал от нее во двор и там был подобран жалостливой дворничихой. Она привела меня в свой флигель, облезлый и старый, с воротами, окованными железом (когда-то он, видимо, был каретной).
— С женкою, что ли, поругался? — с присущей простым людям проницательностью спросила она.
Я стыдливо кивнул.
— Так ты и жрать, наверное, хочешь? — догадалась она.
Я снова кивнул.
— На, жри! Небось и самогоночки заглонешь?
«Вот так! — в сладком алкогольном дурмане думал я. — Злобная, глупая жена и эта вторая, бездушная карьеристка, никогда так душевно не поинтересуются, что у тебя болит. А эта! И главное, бескорыстно!»
— А это кто? — испуганно спросил я, увидев вдруг за пологом на кровати спящего старичка.
— A-а, муж мой! — злобно сказала дворничиха. — В летаргическом сне, восьмой год уже!
Однако, когда она скрылась на кухню, старичок открыл один глаз, хитро подмигнул мне и снова закрыл.
Я был потрясен! Неужто я был предназначен вместо него?
— Чего не жрешь-то совсем? — возвращаясь, спросила дворничиха.
— Я ем.
Растрогавшись, я быстро, как молнию, открыл перед нею душу, стал подробно рассказывать, что и как... Лицо ее приблизилось к моему... и вдруг я почувствовал, как сильные руки поднимают меня и несут.
— Э-э! — закричал я, но было поздно...
Я прожил в каретной десять дней, подружился с летаргиком, который уговаривал меня тоже погрузиться в летаргию, но, подумав, я все-таки не решился.
Через неделю я вернулся домой и решил никуда больше не уходить.
Поэтому, изливаясь перед Лехой, я знал уже, что это бессмысленно, что никуда я не денусь, да и некуда деться!