Только поздно вечером, когда все уже засыпали, мы с женой могли спокойно попить чаю.
Да-а-а... Ну и жизнь!
На пятый день объявилась новая напасть — егерь!
Сначала он с диким треском промчался вдоль всего берега на моторке, потом с оглушительным тарахтением нависал над палатками на вертолете, потом вдруг явился пешком, неожиданно молодой и стеснительный.
— Это... устарело уже, ваше разрешение, — краснея, бормотал он, крутя в огромной своей руке нашу бумажку.
— Бутылку ему надо было, вот чего! — зло сказал Юра, когда егерь ушел.
— Ну да? — удивился я. — Мне показалось, что он такой...
Юра только махнул рукой.
— Что, уезжать велят? — высовываясь из палатки, спросила Даша.
На следующее утро все мы проснулись от нарастающего грохота. С треском ломая кусты, выехал высокий колесный трактор. Сзади него волочился изогнувшийся петлями толстый трос. Трос отнесло песком в сторону. Прыгая и извиваясь, как удав, он задел и свалил столик для зубных щеток, врытый возле берега, потом свалил, зацепив, палку, на которой вялилась рыба, потом выдернул угловой кирпич из печки, и печка завалилась. Трактор с треском въехал в кусты и там неожиданно затих. Егерь слез с трактора, подошел к нам со своим двухлетним белесым пацаном на руках, — покачиваясь, неподвижным взглядом смотрел на нас.
— Ты чего это... с тросом? — еле сдерживая бешенство, спросил я.
— Да тут понтоны тягали, — с трудом ворочая языком, проговорил он.
Потом он стал демонстрировать, какие забористые словечки знает его двухлетний сынок. Тесно окружив его, мы счастливо смеялись.
— Ладно... к обеду, может, буду, — проговорил он, возвратился к своему трактору и с треском уехал в лес (называется егерь!).
Даша собиралась долго и кропотливо, — перекладывала гербарий, отдельно упаковывала найденную в лесу засохшую змеиную шкуру.
— В школе же мне все это понадобится! — говорила она.
— В какой школе-то? Эх! Еще ничего и неизвестно, — с английской-то школою договоренности нет, вполне может получиться, что весь второй класс она учила английский понапрасну...
Когда мы ждали на автобусной станции, навалилась страшная черная туча, стало темно, подул ветер и несколько светлых перекати-поле, прихрамывая, выкатились на площадь.
На вокзале в Саратове творилось что-то невообразимое. Не было ни одного места на полу, где не сидели бы на вещах люди, — чаще всего почему-то с плачущими детьми.
— Ну как же уехать? — прорвался я наконец к дежурной по вокзалу.
— Понятия не имею! — злобно ответила она. — Все дополнительные поезда отменены.
Я не стал ее расспрашивать дальше, по опыту зная, что все так напряжено, что только тронь — прорвутся отчаяние и злоба.
Я вернулся в набитый зал, где ждали меня жена, дочка и песик.
— Ну как? — спросила меня Даша.
Собрав все остатки энергии, я прорвался через плотную толпу к кассе, ничего не объясняя, только толкаясь, — и через два часа, измятый, постаревший, выбрался из этой адской толпы с билетами...
— А с кобелем своим куда лезете? — сказала плотная, похожая на печь проводница, когда мы подошли к вагону.
— А... что?
— Разрешение есть на провоз?
— А где, скажите, пожалуйста, его получать?
— В городе, где ж еще! — ответила она и своим плечом в колючей шинели оттеснила нас от площадки и отвернулась.