— Опять? — проговорила она.
— Что — опять?! — вешая трубку на рычаг, закричал я. — И по телефону разговаривать нельзя?
— Да! — закричала она. — Нельзя!
Тесть вдруг захрапел особенно громко.
Ранним утром, спустив коляску по лестнице, мы вышли на прогулку. Было холодно. Дорога, разъезженная вчера, так и застыла остекленевшей гармошкой.
Мы двигались молча. Было удовольствие в том, чтобы катить коляску: чем-то напоминало езду на велосипеде или — из детства — бег со звенящим катящимся колесом на упругой изогнутой проволоке.
Мы въехали в пустой парк. Во льду были видны вмерзшие листья, ярко-зеленая трава. Сходя с дороги, я разбивал каблуком лед над пустотой, — открывались теплые парные объемы со спутанной травой.
— А ты чего чулки эти напялила? — спросил я. — Других, что ли, у тебя нет?
— А мне другие нельзя. У меня ноги тонкия. Тон-кия! — важно проговорила она.
— Все равно! — сказал я.
— Ну ладно, — сказала она. — Теперь я буду тебя слушаться...
Потом мы скользили по ледяному склону, придерживая колясочку...
— Ло-рк! Смеется!
V. Жизнь сложна
Прошло семь лет.
— Ех! — говорила жена, разливая чай. — Я в промтоварный сейчас заходила, такая там шерсть! Очень редко бывает! Очень! — жена покачала головой.
«Да-а, — подумал я. — Пора, видимо, браться за ум, порезвились — и хватит. Начинать пора солидную, основательную жизнь, пора в очередь становиться, как все!»
Грустно это было понимать, но я понял.
Я надел халат, пошел к себе в кабинет, сел за стол с целью начать новую жизнь.
Вдруг я увидел, что в луче солнца пунктиром блеснула паутина.
«Пунктиром... блеснет паутина!» — похоже на начало стиха.
Гляжу — все ниже она к столу опускается, а на конце ее сучит лапками маленький паучок!
Куда же он? Как раз в бутылку с чернилами, которую я открыл, собираясь заправить ручку! Шлеп! Успел только схватить его за паутинку, вытащить, мокренького поставить на сухой лист. Паучок быстро забегал по листу, оставляя каракули. Вдруг я с удивлением разглядел, что получаются буквы!
— Г... Д... Е... где-то я тебя видел!
Нахальство какое! В моем собственном доме где-то он меня видел.
Прелестно!
Еще штанишки такие мохнатые на ножках! Поднял я его вместе с листом: «Давай! Мне такие наглецы в хозяйстве не нужны! Я сам, может, неплохо пишу, конкурентов в моем собственном доме мне не надо!»
Паучок с ходу понял меня, — утянулся на паутинке и где-то под потолком непонятно исчез.
Успокоился я, стал писать письмо, — вдруг снова, разбрызгивая кляксы, шлепается на лист, бежит:
— X... хоть бы пальто жене купил, подлец!