Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда?

Мы неловко обнялись, прямо в машине. В последний раз мы поглядели с Ксюхой друг на друга. Лицо ее стало морщиться плачем, и, пока не послышался ее рев, я вылезла из машины.

И вот уже слепило с аллеи, посылая луч и выбивая слезы, заднее стекло консульской машины, в которой ехала Джуди. Потом все исчезло. Я повернулась и пошла. Туда, где не было уже Ксюши.

Неясно, что за эксперимент я ставила на себе, но ноги вдруг принесли меня на кладбище под монастырской стеной. Я нашла ту маленькую могилку, возле которой потеряла сознание в прошлый раз. Снова, смаргивая слезу, прочитала надпись на плите: «Милая моя! Ты не увидела ни одного из чудес, созданных Богом и человеком!» Надпись эта снова покачнула меня, но сознания в этот раз я не потеряла. Я чувствовала, что в темном отчаянии, в глубине его, светлеет неясная надежда.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 17

Автор

Зелененький силуэтик самолета на светящейся карте коснулся, наконец, клювиком крайней точки одного из извилистых мысов Лабрадора. Слава богу! Все, не только я, радостно задвигались в креслах, почувствовав какое-то облегчение. Перелетели. Позади пучины океана, мрачные острые пики Гренландии, и снова — вода... И наконец, материк! Перелетели!

И хотя под крылом абсолютно безжизненные — ни одной крыши, заснеженные — в августе! — длинные изрезанные «щупальца» сурового архипелага, все развеселились, заговорили, застучали бокалы... Еще один перелет позади! И хотя случиться может что угодно: лета осталось три часа, да и больше несчастий случается как раз при посадке... но — нет. Это все — из головы вон. Какие неприятности тут? Под такое-то настроение?

Америка в третий раз! Дважды уже, улетая отсюда, я грустно думал, что навсегда. Откуда еще раз возьмется столь гигантская сила, чтобы перекинуть меня через океан? Ну в первый раз — это понятно. Внезапно появившаяся вдруг возможность увидеть лучших людей, которых ты уже похоронил мысленно, а они — тебя... И вдруг — открывшаяся радость: перелететь на тот свет (или с того света) и увидеть любимых, потерянных! Казалось, тогда можно было бы и без самолета прилететь, на своих крыльях: такая радость, такая любовь!

Второй раз... все было уже несколько сложнее. А в третий раз... Ну ладно. Раз в салоне — всеобщее расслабление, я тоже могу отложить на чуть-чуть тетрадку с записями «голосов» моих героев и, немножко отвлекшись от этого, подумать о себе: что же со мной произошло между этими вехами — перелетами через океан? Как изменился я, как повернулись чувства и мысли, как изменился мир? Хотя он-то — если глядеть с высоты — особенно и не меняется. Меняемся мы.

Помню первый свой перелет в Америку в 1990 году — ощущение полного счастья, сбывшейся наконец мечты. Уже умер в Нью-Йорке Довлатов (какая жалость, мы ведь надеялись с ним, наконец, увидеться!). Но эта смерть еще не казалась нам началом конца... скорее наоборот — концом начала. Америка уже наша, и весь мир — наш! Была уже первая тучка: слух о том, что на похоронах Довлатова не было американцев, даже собственный его литагент где-то подзадержался. Но зато Довлатова печатал журнал «Нью-Йоркер» — самый престижный в Америке, а значит, и в мире, литературный журнал. И вот в Америку летел я!

Помню, моего блаженства тогда не смутила даже довольно суровая сцена в аэропорту. Толстая негритянка в полицейской форме (кубометр бешеной энергии) буквально утрамбовала нас, неграждан Америки, в маленькую бетонную нишу и не выпускала, пока через паспортный контроль не прошли граждане Америки: какая-то еле живая старушка... явно нетрезвый растрепанный хиппи... Не имеет значения! Они — граждане своей страны, и их всех уважают здесь, независимо от облика. Даже мы, стиснутые в нише, переполнялись гордостью. Вот это страна! Особенно — после России, которая тогда любила своих граждан в последнюю очередь, не пускала в «Березки», где хоть как-то можно было одеться, и в хорошие рестораны, где нормально можно было поесть, выселяла из гостиниц, если приезжал «интурист». Боже, храни Америку! Вот к какой жизни нам надо стремиться!

Помятые, потные, выбрались мы тогда из ниши и прошли паспортный контроль. Помню, розовый тучный гигант долго расспрашивал меня с украинским акцентом, кто я и зачем, но и это казалось великолепным. Порядок нужен всегда — это вам не наш хаос! Поразила, помню, жара в октябре... настоящая парилка! И от этого — тоже восторг. Тем более встречающий в шоферской кепке сразу провел меня тогда в «кадиллак» — белую машину небывалой длины (во, Америка!). Голова его маячила у руля далеко впереди. И мы — выехали в Америку. Прыгнули до небес небоскребы, вытянулись через реки мосты. Мы ехали тогда в Коннектикут-колледж, в Новую Англию на берегу Атлантического океана, по суровой дороге, прорубленной в сплошной скале. Какая мощь! Какие люди тут! А потом — чистые лужайки, осененный огромными «белыми дубами», изображенными на гербе штата Коннектикут, уютный и простой учебный кампус. Наутро начались занятия со студентами-русистами, и вдруг — в соседней комнатке, где размещалась кофеварка, скрип быстрых шагов и знакомая картавая, быстрая речь. Неужели я сейчас увижу его (хотя по его вызову и летел) — бывшего питерского приятеля, порой небритого и небрежного, ныне — небожителя, нобелевского лауреата? Ведь казалось — они уезжают на тот свет (или — мы остаемся на том свете), и увидеться нам больше не суждено. И вот — благодаря Америке — мы снова встретились, через двадцать лет. И вот вошел Бродский, измученный славой и инфарктами, посмотрел весело. «Валера, привет! Ты изменился только в диаметре!»

Боже, храни Америку! Она хороша не только сама по себе — она еще приютила и сберегла наших гениев, помогла им состояться, подняться и впервые по достоинству наградила их. Она нам показала, чего на самом деле достойны мы!.. Как жаль мне того ощущения счастья — увы, минувшего. Впрочем, и себя мы тогда любили, и даже верили, что и у нас все будет хорошо. У какой страны, у какого народа был когда-нибудь такой всплеск эйфории, таких надежд, как тогда у нас? Были у других народов, но — давно. А у нас — только что. И это было прекрасно. Может быть, и Америка тогда светила нам нашим же отраженным светом, как Луна, а мы этого не понимали, принимая за источник света — ее? Так, наверное... А теперь Америка светит нам ровно настолько, насколько светимся мы. Все закономерно. Мы сами загубили ее, я имею в виду — нашу Америку. Помню первый свой «улет» из нее и мой гигантский — выше меня — баул, который я толкал перед собой на колесиках. Вижу насмешливые взгляды американцев: эти русские всю Америку хотят увезти с собой! Да, мы слегка замучили их — безумными страстями, нашей восторженной жадностью, корыстной любовью: вынь да положь нам рай! Вот мы им и надоели. И они с облегчением стали самими собой. Америка — обыкновенное государство, строгое, бюрократическое, а мы почему-то глупо надеялись, что там можно все! Вот и получили. Так, наверное, разочарован юнец, небескорыстно влюбившийся в миллионершу. Страсть прошла, а в остатке — ноль. Ничего серьезного, кроме нашей безумной любви, мы им не предложили, а безумная любовь быстро надоедает, причем обоим партнерам. Впрочем — я огляделся, — самолет наш, хоть отношения и охладели, полон русскими. И я, кстати, тоже лечу... с весьма непростой компанией! Нет, не удастся мне побыть с моими мыслями.

Сначала меня отвлек крик в конце салона. Какой-то тощий, болезненный американец в белой грязной кепке-бейсболке что-то орал, размахивая перед собой маленьким чемоданчиком. Слова его были непонятны — и потому, что я плохо знаю английский, но главное — потому, что он был вне себя, в каком-то странном «задвиге» — сам, видимо, не совсем понимая, что он делает и кричит. Да, не для всех этот перелет проходит гладко — для многих это значит какой-то слом в судьбе, как, может быть, и для этого пассажира. Стюардесса — пышная блондинка, пробегая туда, приказывала всем оставаться на местах — по-русски и по-английски. Не хватало еще только, чтобы все хлынули туда, нагрузив нос и еще больше запугав истеричного пассажира. Похоже, что-то вовсе не безобидное было в его чемоданчике! Стюардесса, почти страстно повиснув на скандалисте, мягко вынула из его рук чемоданчик и отдала напарнице. Затем она стала ласкать его, почти что любовно: сняв кепочку, гладила его по длинным спутанным волосам, ласково приговаривая — на английском, а потом уже и на русском: незнакомая ласковая речь, похоже на то, завораживала его еще больше. Потом они, как любовники, тихо беседовали, прижавшись тесно в кресле, потом вдруг вместе рассмеялись чему-то. Молодец баба! Но недолго длился ее покой.

Тут же раздался крик:

— Стюардесса! Подойдите скорей!

Это кричала Марина. Я поглядел туда. Она держала за руку Кошелева, своего отца, а тот почти полностью сполз с кресла, закатив глаза и открыв рот.

Да, полет этот не будет спокойным, я это с самого начала понимал!

Марина

Много лет я ждала — и боялась — этого разговора с отцом. Казалось, зачем уже? У меня все хорошо — я директор, вместо ушедшей Изергиной, защитила по дефектологии диссертацию, даже езжу на международные конференции — уверенная, на вид холеная дама... сама себе порой удивляюсь в зеркалах.

Папа все сделал для меня... но при этом — отнял у меня мою жизнь. Нет, на вид я вполне жива, бываю даже деловой и настойчивой, но... в душе царит лютый холод. Что, кроме моей работы, есть у меня? Работа, да еще Влад, обычно в пьяном виде появляющийся у меня, с криком: «Зачем ты это сделала?» Что?

Крис приезжает каждый год — их кардиологическая экспедиция «Путь к сердцу» стала регулярной. Но он — в Москве, в Питере, а я — здесь. Мы встречаемся радостно, он показывает Ксюхины фотографии, я восхищаюсь... Ненавижу Мынбаеву, которая сказала, что Ксюха останется дебилкой навсегда, а получилась прелестная, чуть раскосая девчонка!.. Впрочем, Мынбаева сказала, что она останется дебилкой тут, а там Крис сделал так много для нее... не говоря уже об операции, прошедшей блестяще!.. Но — без меня!

Тут американцам досталось от наших коммуняк. «Ковбой со скальпелем» — это еще самое мягкое название статьи! Они обижались, но на следующий год, улыбаясь, приезжали вновь. Железные люди!

Потом пошли заморочки с усыновлением. За эти десять лет — с активной помощью Джуди — многие наши больные детишки уехали и вылечились там, в том числе больной мальчик Толика и Капы, — я особенно переживала за него. И вдруг — волна скандалов. Писали, что американские родители истязают усыновленных детей из России. Пошли суды. У некоторых «сирот» вдруг появлялись родители и мучили своими домогательствами американцев, усыновивших их детей. Где эти «благородные предки» были раньше?.. Переживала не только я: Джуди, выйдя с одного из судов в Новосибирске, вдруг села на подоконник в коридоре и... умерла. Мгновенно. Инсульт. Оказывается, заботясь о прочих, не заботилась о себе.

Крис тоже часто бывал какой-то дерганый. По американской традиции улыбался, но до меня доходило из его шуток, что у него — проблемы в семье, в том числе из-за удочерения Ксюхи и частых поездок сюда.

Не было покоя и сейчас, когда мы летели... зачем? Формально — наш бывший земляк Игорь Зотов, прославившийся и разбогатевший в США, внес в Комиссию по культуре ООН предложение о праздновании пятисотлетия Троицка, и дело пошло, — видно, Игорь там вырос в действительно крупную величину. Но... из-за этого ли мы сейчас туда стремились? У каждого был свой, тайный, глубинный ход мыслей.

Больше всего меня удивило, как волновался отец. Бывший «уссурийский тигр», как его раньше звали, обмяк, поседел, хотя старался, из последних уже сил, держать все нити в городе. Но сил уже не хватало... Но я не ожидала, что на него так подействует перелет! И мучился он не только физически — и муками своими изводил и меня... Зачем? «Формально все нормально», как говорил писатель, взявшийся про нас написать. Что надо? Батя, однако, бледнел все сильней и вдруг произнес сдавленным голосом:

— Позови стюардессу!