Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но как сохранить ее? Мы еще ничего не сказали друг другу, а уже предстояло первое испытание: я должен прямо сейчас огорчить Марину, сказав ей, что операции Ксюши не будет.

Поэтому, когда пришел веселый Григорий, обнял меня (что-то меня сегодня много обнимают), и мы поехали, я долгое время молчал.

Сказать? Вот сейчас. Выедем с территории больницы на улицу! Но на широкой окраинной улице, окруженной стандартными домами, так грохотали грузовики вокруг нас, что сказать что-то в нужной интонации было нелегко. Потом пришла отвлекающая мысль: может быть, попросить заехать в гостиницу, чтобы я мог для загородной прогулки взять плащ? Август в том далеком 1991 году был прохладный.

Но тут я мысленно прикрикнул на себя: хватит тянуть время, ни к чему хорошему это не приведет. Все уловки — лживы и губительны. И, повернувшись к улыбающейся Марине, я, продолжая улыбаться, сказал:

— К сожалению, я не смогу сделать Ксении операцию.

Марина побледнела и отпрянула в дальний угол кабины (мы сидели с ней сзади). Потом, анализируя этот момент, я вспомнил, что удивился поведению Григория: он не прореагировал никак и даже не повернулся. Сообщение мое не взволновало его? Но ведь он с самого начала сказал, что направлен Министерством здравоохранения для помощи нашей акции. И теперь, когда все неожиданно рушится, это не трогает его? Уже знал? Откуда? На совете в больнице он отсутствовал. Но это удивление было не сильным — все мои эмоции были отданы Марине. Испугавшись за нее (так она побледнела), я стал торопливо говорить ей, что решение это принято ради безопасности жизни Ксюши, что пока еще здесь «не все готово» для операции.

— И что же будет? — тихо спросила Марина.

А я еще считал ее «приставленной», нанятой для слежки за мной! Ни за какие деньги, ни за какие гонорары не получится так искренне переживать!

Но тут меня посетила другая тревога: почему же она переживает так за чужую девочку? Конечно, она воспитательница, нанятая для работы с детьми. Но разве можно, если тебя всего лишь наняли, переживать так за свою подопечную?

То, что моя жизнь начинает падать в какую-то пропасть, причем сладкую и манящую, я тогда чувствовал лишь смутно. Все переживалось неосознанно, не в словах, а в смутных ощущениях. Я попытался успокоить себя: ну что ты волнуешься? Ты сказал только что, и достаточно твердо, что не будешь делать операцию, не будешь делать ничего. Ты хотел помочь, не жалея своего дорогого времени и сил, но все тут оказалось неподготовлено, невозможно и... опасно. Для кого?.. Да даже и для меня. Свою репутацию я точно могу тут похоронить. Я говорил все это себе... и в то же время не мог отвести глаз от Марины.

И тут машина резко тормознула — мы с Мариной вместе стукнулись в спинки передних сидений и, выпрямившись, улыбнулись друг другу. Но шофер впереди что-то зло сказал Григорию. Видно, что-то произошло на дороге. Мы стали смотреть вперед. По поперечному шоссе медленно двигалась колонна танков. Конечно, в любой сильной стране есть танки, но то, что они передвигались в таком количестве днем, не считаясь с движением на дороге, насторожило меня. Мы переглянулись с Мариной, и во взгляде ее было отчаяние — так же, как, наверное, и в моем. Вот и кончилось счастье. Нам напомнили, в каком мире мы живем и, главное, в какой стране мы находимся.

— Что это? — спросил я у Гриши, тронув его за плечо.

Но он ничего не сказал и даже не обернулся. От его легкого, приятного стиля общения вдруг не осталось и следа. И тут я окончательно понял, что происходит нечто серьезное и даже трагическое. Больше всего, должен сказать, меня напугали даже не танки, а неожиданное резкое изменение Гришиного поведения. То ли он был сейчас настолько напуган, что даже боялся со мной говорить, то ли, наоборот, преисполнился наглости: «Хватит, поговорили»? Скорее я склонялся ко второму. Не зря я всегда чувствовал какую-то угрозу, исходящую от него, — несмотря на все любезности, а может быть, даже благодаря им, — отнюдь не всегда его тон казался искренним. Ничего враждебного он тоже мне не сказал, просто продолжал сидеть неподвижно и молча, глядя вперед. Нам тоже не оставалось ничего другого, как глядеть туда.

Танки все шли и шли — приземистые, в пятнистой камуфляжной окраске.

На перекрестке стоял солдат, также в пятнистом камуфляже, и, держа в поднятых руках флажки, махал ими, скрещивал их, показывая каждой вновь подъезжающей машине, что дорога перекрыта. Какой-то важный господин вылез из большой черной машины и пошел на солдата, крича и размахивая руками. Солдат торопливо запихнул флажки в чехольчики на поясе, и руки его оказались на автомате, и он направил дуло его в сторону господина. При этом вид у солдата был испуганный — но именно так, от испуга, он и может начать стрелять. Следующие машины останавливались безропотно. Потом произошло самое ужасное: солдатик остановил «скорую». Водитель ее заехал гораздо дальше, чем остальные машины, видимо надеясь проскочить между танками. Из машины выскочил доктор в белом халате и стал кричать на солдата — и снова тот схватился за автомат. «Скорая» развернулась и поехала обратно. Нет, понял я, в этой стране ничего у нас не получится. Это имело и самый конкретный смысл: с Мариной, очевидно, нам скоро придется проститься, чтобы не увидеться больше никогда. С этой отчаянной мыслью мы и глядели друг на друга. Наша машина тоже развернулась и поехала назад.

Мы вернулись по моей просьбе к больнице. Марина поняла, что наша миссия в России заканчивается, и смотрела на меня умоляющим взглядом. Но что я мог сделать? Судя по происходящим событиям, — Гриша наконец-то разговорился и перевел мне то, что сообщало радио, — не только нашей акции пришел конец, но и вообще отношениям между нашими странами! Однако взгляд Марины будоражил меня. Не мог я все бросить просто так!

— Если я успею, я сделаю альтернативную операцию, по Блелоку, — сказал я Марине. — И Ксюша некоторое время сможет жить. А потом, я надеюсь...

Марина сияла! Поцеловав ее, — Гриша глянул на это с некоторым изумлением, и пускай, — я ушел в больницу.

На следующее утро мы с Джуди спустились в холл гостиницы «Ленинград». После того как нас стали часто показывать по телевизору и о нашей акции стала писать пресса, нас переселили в эту гостиницу, впрочем довольно плохую. Спустившись в холл, мы попали в тесную и шумную толпу. Как мы сразу поняли, из отеля не выпускают. Несколько одетых в штатское, но одинаково коротко остриженных парней стояли у стеклянных дверей и сдерживали разъяренную толпу: люди приехали в этот прекрасный город, видный сквозь стеклянные двери, вовсе не для того, чтобы торчать здесь. Можно было пожалеть и этих парней, выполняющих приказ, — обливаясь потом, стараясь при этом улыбаться, они извинялись сразу на многих языках, объясняя, что все это делается для безопасности гостей, — в городе возможны военные действия.

В холле было много очень хорошо выглядящих, явно приехавших из-за границы людей, громко и яростно говорящих по-русски. Употреблялись и некоторые неофициальные обороты речи, которые я тоже научился тут понимать. Джуди объяснила мне, что как раз сейчас происходит здесь «Конгресс соотечественников» — знаменитые русские со всего мира, поверив сведениям о радостных переменах в России, приехали сюда на конгресс — и вот как тут их встретили: устроили путч! Я уже видел танки по телевизору (а не только из машины), но все же надеялся, что мы как-то проскочим. Должен заметить, что в русской толпе тоже не было отчаяния или уныния, все говорили громко и решительно, некоторые даже весело — было ясно, что происходящее взволновало, но не испугало их. Все они были полны решимости и теперь оживленно обсуждали — как быть. Я тоже решил не бездействовать. Я протолкался вперед, к охраннику, чье лицо показалось мне наиболее сообразительным и симпатичным, и стал настойчиво, то по-английски, а потом даже по-русски, как мог, объяснять ему, что я американский хирург и должен сейчас делать операцию русской девочке, жизни которой угрожает опасность.

— Ничего не знаю... нельзя, — уныло повторял он.

Марина

Я бегала по больничному коридору, глядя на часы. Жила я все эти дни у Капы. И так-то жизнь у нее напоминала ад — и вдобавок к этому старенький ее приемник в это утро на разные голоса рассказывал о танках на улицах, о готовящемся штурме Белого дома в Москве, о погибших ребятах. Что будет с Крисом? И что — с Ксюхой? Потом я решила все-таки ехать в больницу, приехала очень рано. Ждала. Он не появлялся. Потом часы показали девять — время начала операции. Криса не было. Наконец в коридоре послышался гул, вдали показалась толпа. Впереди шел огромный Гришко, за ним — свита. Я кинулась им наперерез.

— Скажите, — проговорила я, — из-за... событий... ничего тут... не отменилось?

Наверное, в толпе он принял меня за журналистку.

— Нам плевать! — проговорил он яростно. — Наше дело — исполнять свой долг!

Вместе со всеми я вошла в операционную. Она была большая, светлая и... красивая. Не думала, что такое можно сказать о медицинском помещении — но это было именно так. Как я поняла, для важного гостя из Америки было приготовлено все самое лучшее. Кольцом вокруг стола стояли ассистенты, отвечающие за анестезию, за искусственное кровообращение, за ними, по стенам операционной, стояли зрители, переговариваясь. Помню, меня поразила некоторая торжественность и даже праздничность вокруг. Все это радостным ожиданием напоминало премьеру... В свое время мы немало посетили их с папой и в Ленинграде, и в Москве. Некоторые дамы, как заметила я, были весьма ярко накрашены, блистали драгоценностями. Видимо, к предстоящему действию отношение было особое. Всем что-то представляющим собой полагалось быть на этой «премьере».

Эта операция была нашим дерзким ответом путчу! Но...

Не было только главного солиста. Все перешептывались, поглядывали на большие часы на стене: от срока прошло уже двадцать минут!

«Я сама еле добралась...», «...перекрыто», — доносилось до меня.