Евангелие от Магдалины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И увидела абсолютно счастливый его взгляд!

...И через час — абсолютно несчастный. «Скорая» брала затяжной крутой подъем — и Ксюха вдруг стала задыхаться. Глазки ее заметались то ко мне, то к Владу. «Эй! Вы что?» Потом глазки ее закатились, она стала почти фиолетовой, и на ее тоненькой шейке вздулись уже довольно мощные, как жилы, вены. Сколько раз она жадно тянула через них воздух! А дышать нечем все равно. Реаниматор накрыл ее маленькое личико маской, и вены, еще несколько раз вздувшись, опали. Ксюха лежала тихо... Все?

Глава 15

Крис

Я уже начинал выходить из себя от бесконечных стаканов жидкого кофе в больничном буфете и от визитов к Харитону Борину — главному хирургу больницы и главному бюрократу. Тот говорил со мной все более высокомерно, как с надоедливым просителем. Зачем я сюда приехал, бросив все, и, главное, семью, в которой не так уж благополучно? Джуди время от времени звонила Горбачеву (тот дал ей свой личный номер) и иногда давала послушать мне его мягкий, гортанный голос. Мне стало казаться, что он не знает всей правды о стране. Может быть, даже «гласность», о которой столько говорят в России, где-то и присутствует, но уж «ускорения», о котором тоже твердят все время, точно нет. Если то, что происходит сейчас в больнице, называется «ускорением», то как же назвать то, что было раньше? Раньше, я слышал, операции здесь все же делались, и русская хирургия в некоторых областях, например в пульмонологии, была очень сильна. Так что, по-моему, мы сейчас как раз наблюдали «замедление».

Все это я хотел сказать, когда в очередной раз оказался в кабинете Борина и глядел на сладко улыбающегося с портрета Горбачева, уверяющего, что «процесс пошел». Борин, даже не поздоровавшись, продолжал важный и неторопливый разговор по телефону. Если бы я так повел себя хотя бы с уборщиком моего кабинета, вспыхнул бы скандал и с моей репутацией было бы покончено. Однако Борин считал себя вправе вести именно так. Я хотел уже встать и уйти и тут же улететь. У меня достаточно было своих проблем. Я еще успевал немного погостить у моих родственников в Луизиане. Это был мой последний шанс отдохнуть перед длинным годом работы — мне предстояло сделать за год более тысячи операций, весь год у меня был расписан буквально по часам. А я вместо отдыха томился здесь, глядя на портрет Горбачева, большого мастера говорить, как я понял. А мои нервничали без меня в Луизиане, Марта никак не находила контакт, — я это понял по телефонным разговорам — не ладила с моим старшим братом Билли, рыбаком-выпивохой, особенно ее тревожило его влияние на детей, которые с восторгом проводят с Билли все время. Что я мог сказать ей? Я даже не провел тут ни одной операции! Такого не было со мной уже двадцать лет! Оказывается, безделье — это самое трудное времяпрепровождение. Но стоило ли ради этого открытия лететь так далеко и терять столько времени? Я уже встал, чтобы уйти, но тут вдруг Борин положил трубку и вдруг вполне благожелательно обратился ко мне на ломаном английском (я предпочитал общаться на ломаном русском):

— Ну вот они и приехали. Пойдемте.

— Кто?

— Девочка... и ее... ближние...

Слово это взволновало меня, и я думал об этом все время, пока мы с Бориным шли по коридору, входили в лифт и ехали вниз. Что значит оно? По словам Джуди, родители девочки неизвестны, что несколько упрощало юридические проблемы. У нас юридический вопрос — первый, с которым сталкиваешься. Иногда в карточке больного записан отказ от какой-либо операции, иногда вид медицинской страховки не позволял найти средства для сложной операции, и этот вопрос приходилось урегулировать. В России, мне кажется, на это не обращают внимания. Есть возможности для операции — режь, потом разберемся! Но боюсь, это обещает большие неприятности — когда вдруг появятся родители и начнут судиться. Мой менеджер в Америке все это давно бы уладил, а тут, похоже, я сильно рисковал. Но объяснять это Борину, тем более сейчас, было бесполезно, а Джуди сама пребывала в растерянности. Я вошел в приемный покой — и сразу почувствовал, что в моей жизни что-то происходит. Я был поражен красотой Марины, живостью ее взгляда. Но главное, я не мог не заметить, что она как-то вздрогнула, увидев меня, и опустила глаза. У нас женщины, под усиленным прессингом феминисток, давно уже не реагируют так на мужчин. Никогда американская женщина, а тем более из «хай-класса», не даст понять мужчине, что он сразу понравился ей. Такое возможно только в дикой России, в которой я, кажется, начал терять свою профессиональную твердость и даже изменять некоторым своим принципам, главный из которых — не иметь с клиентами никаких личных дел. А тут... я даже заметил румянец, вспыхнувший на щеках этой красивой смуглой девушки (ее имя мне было тогда еще неизвестно). Девочка, что тоже поразило меня, сразу радостно протянула мне ручонки и заулыбалась. Какая-то слишком эмоциональная сцена для высокопрофессионального хирурга, подумал я и даже вроде бы испугался. В этой России все излишне эмоционально, загадочно и... опасно. Налет опасности на всем, что происходит вокруг... Но не за этим ли ты и приехал в Россию? Может быть, твоя слишком размеренная жизнь надоела тебе, потомку рыбаков, охотников и контрабандистов? Перед отпуском я мечтал об охоте на уток в Луизиане. Похоже, здесь тебя ждут какие-то более интенсивные приключения. Стоп! Кажется, я начал терять голову в этом хаосе. Никакого риска! Никаких неясностей! Это недопустимо!

Возле «мадонны с младенцем» стоял какой-то неопрятный тип с нестриженой бородой и диким взглядом, однако в белом халате и, что поразило меня, тоже в джинсах и кроссовках, как и я. Но я уже начал разбираться здесь кое в чем. Если у нас джинсы и кроссовки никак не характеризуют человека социально и психологически, их может надеть любой, вплоть до сенатора, то здесь это выглядит некоторым вызовом, признаком неуправляемости и даже знаком опасности — все «благонадежные» люди носят солидные костюмы, а в джинсах — это уже какой-то... ковбой! Кажется, пообщавшись с советскими бюрократами, я сам сделался похожим на них. Но эти бюрократы с их многочисленными бумагами не смогли — или не захотели — обеспечить достаточную юридическую обоснованность предстоящих событий. Своей интуицией врача я чувствовал в воздухе какую-то опасность, особенно веяло ею от небритого «ковбоя».

— Кто эти люди? — тихо спросил я у Джуди, имея в виду «ковбоя» и «мадонну».

— Медики, очевидно, — ответила Джуди, однако полной уверенности я не чувствовал и в ней.

— Ну... приступим! — проговорил Борин.

«Мадонна» положила девочку на стол и стала разворачивать.

В приемную вкатили американскую диагностическую ультразвуковую установку. Мы с Джуди невольно переглянулись. Нашим сенатом был принят закон о запрете ввоза в Россию высоких технологий. Как же эта установка оказалась здесь? Видимо, как-то незаконно, через третьи страны.

Усилилось ощущение какой-то тревоги и опасности, надвигающейся со всех сторон. В Африке было как-то спокойнее. Но поздно уже было что-то говорить по этому поводу. К девочке, дрожащей от холода (помещение, кажется, не отапливалось), присоединяли датчики — и делали это довольно профессионально, надо заметить. Похоже, эта установка у них уже не первый год.

«Да, только такой безумец и авантюрист, как ты, мог сюда приехать! — говорил себе я. — Марта была абсолютно права, удерживая тебя от этой поездки».

Но мой взгляд уже был на экране установки — я увидел там сердце девочки, и эта ужасная картина заслонила все.

Конечно, делая тысячи операций в год, нельзя давать волю эмоциям, иначе твое собственное сердце не выдержит. Приучаешь себя думать не о жизни, которая может оборваться или продлиться благодаря тебе (так можно разволноваться и сделать ошибку), а видеть лишь механизм, машину, которую надо починить. И спокойно смотришь — возможно это или нет, стоит ли браться или сразу твердо отказаться. Это тяжело слышать и самому больному, и его ближним, но у нас в прагматичной Америке принято это говорить. Зачем зря тратить огромные деньги на иллюзию? В России, как успел я понять, всех влечет именно невозможное: соверши невозможное — и тогда ты знаменит. Такой метод мне глубоко чужд — он, как правило, приводит к трагедиям. Но именно на них и построена вся великая русская литература, с которой я немного знаком. В России, наверное, надо считаться с ее привычками? Но и изменить своим принципам я не могу. Если бы я еще приехал сюда с моей слаженной хирургической бригадой (хотя иногда приходится работать с чужими, как дирижеру с незнакомым оркестром, но те ребята хотя бы понимают твои слова)! А здесь пока синхронного медицинского переводчика я не нашел. Милый Григорий, который активно предлагает свои услуги как чиновник и как переводчик, согласился переводить в процессе операции, но для этого он, увы, слишком мало разбирается как в хирургии, так и в английском, — это я успел уже понять. Но главное, что волновало меня сейчас — взгляд этой девушки. Просто сопровождающие так не смотрят. Какое именно отношение имеет она к этому ребенку? Глубокая тревога не отпускала. Я встретился с ней взглядом... и, не выдержав, отвел глаза.

Марина

Надо научиться сдерживать себя. Чувствую, я напугала американца — к таким страстям он явно не привык в своей размеренной американской жизни. Но он действительно сразу же поразил меня... Чем? Своим сходством с Владом — те же брови, нос, глаза, даже жесты. Пожалуй — поняла я, — он даже больше походил на моего Влада, чем тот, который сейчас стоял сбоку от меня и уже мало напоминал того, о котором я когда-то грезила. А это — был Влад удавшийся, состоявшийся, уверенный в себе, знающий себе цену, хирург с мировым именем. Об этом мечтал когда-то Влад. И я мечтала. И вот я увидела свою мечту — но недосягаемую. И Влад чувствовал сейчас примерно то же — я услышала, как неровно он задышал. Ему-то еще тяжелее это видеть, чем мне!

При этом гость не выглядел этаким «мистером» (я боялась этого, когда ехала). Он улыбался даже как-то виновато — вот, мол, я какой... уж извините... не эталон. Рубашка его была расстегнута, кудри слегка растрепаны, джинсы потерты, как и кроссовки... И это особенно пронзило меня. Человеку незачем что-то изображать из себя. Он есть на самом деле. Важность напускают на себя лишь неудачники и глупцы. Ему это ни к чему. Он не за этим приехал. Он приехал помочь!.. Но почему же отвел глаза? Из-за меня, видимо? Уймись. Ты же не на танцах, чтоб так глазеть! Мне показалось, что он испугался, увидев во мне что-то, чего я сама не знала. Или — знала, но боялась сказать даже себе? Уймись. Не хватает только — распугать сейчас всех своими нелепыми страстями и фантазиями! Дело еще только сцепилось, еще неизвестно — получится ли? Двигаться надо очень осторожно. Взяв себя в руки, я скромно отошла в сторону. Доставила девочку (слава богу, живой, благодаря Владу) — и все. Отойди. Не мешай тем, кто действительно ей может помочь! Крис, улыбаясь, подошел к ней — и она ему улыбнулась.

Крис

Кроме ультразвуковой диагностической установки, которая неизвестно каким образом здесь оказалась, современного оборудования практически не было. Русская «перфузия», установка искусственного кровообращения, была древней, от таких мы отказались уже давно. После каждой операции всю ее надо было разбирать, тщательно мыть и сушить почти сутки — и все равно после столь тщательной подготовки она давала сбои. А свою, более совершенную технику из-за сенатской поправки в эту «империю зла», как назвал Россию Рейган, мы не имели права привезти. Нужны были какие-то срочные переговоры на уровне правительств, Джуди звонила своим друзьям-сенаторам, но власть имущие всегда и везде стараются показать свою значимость и никогда не торопятся.

Столько времени, пока все это наладится, бедная девочка явно не проживет. Кроме того, меня — и Джуди тоже, как я заметил, — взволновали ее «ближние», которые ее привезли. Борин объяснил нам, что это всего лишь сопровождающие — воспитательница из интерната и врач-реаниматолог, сопровождающий ее... Но я же видел, как они на нее глядели. Просто «сопровождающие», лишь добросовестно исполняющие свои обязанности — и не более того, — так не смотрят. Мы с Джуди тщательно изучили «дело» девочки: сирота, попала в интернат 2 января 1991 года, подкинута кем-то в медпункт железнодорожного вокзала города Троицка... Кем? Может быть, кем-то, кто захочет «выйти из тени» в самый неподходящий момент, предъявить свои родительские права и объявить нашу акцию незаконной, а меня — преступником, нарушающим ради своих экспериментов местные законы, оперирующим без разрешения? Тревога не покидала меня. Конечно, враждебная акция будет особенно результативной, если вдруг моя операция закончится плачевно. «Приехали резать наших детей, тренироваться, проводить эксперименты», — слушая в переводе Григория, всюду нас сопровождающего и помогающего нам, здешние статьи, полные злобы и нападок, я уже представлял себе, как нас уничтожат. Наверняка это дойдет и до Штатов, и моя безукоризненная до того репутация может пострадать. А у нас не терпят хирургов даже с чуть-чуть подмоченной репутацией — клиенты обходят таких. Всю жизнь свою я поставил на карту. Ради чего? Неужели меня в такой степени касается — победит здесь зло или добро?

И мои опасения подтвердились.

Однажды нас с Джуди вызвали в наше консульство на длинный разговор. Суть его сводилась к следующему: наверное, нашу благородную акцию надо сворачивать, в теперешней политической ситуации она может быть использована врагами Соединенных Штатов. Он показал нам статьи в некоторых газетах (правда, коммунистических, как сказала Джуди) — тексты были направлены против нашей акции и даже лично против меня.

— Откуда у них, интересно, столь подробная информация лично обо мне? — спросил я у консула.

Он многозначительно пожал плечом.