Короче, мне неловко об этом говорить, но я думал о сломанных ребрах, ребенке и раскладном диване в гостиной бабушки Энни.
И мне казалось, что это никогда не случится.
Только не подумайте, что я сгорал от нетерпения и злился, что этот момент придется отложить. Нет, я не мог избавиться от чувства, что он никогда не наступит, этот момент. Вам такое знакомо? Вроде бежишь за чем-то вдогонку — а твоя цель ускользает буквально из-под носа. Вот уже, кажется, схватил — а она просочилась сквозь пальцы. И ты начинаешь думать, что так будет всегда. Даже начинаешь сомневаться в реальности того, за чем гонишься.
Ну все, хватит. Так и свихнуться недолго. А нам надо устроиться в автобусе. С вещами и маленькой плаксивой девочкой, которая скулила по меховому воротнику и пушистым тапочкам. Она тоже была напугана.
И ее я тоже ни капельки не винил.
Я пошел к автомату, взял для Натали бутылку воды, вернулся и открыл. Но девочка оттолкнула мою руку и снова заскулила.
Я поймал извиняющийся взгляд Марии. Конечно, ей бы хотелось, чтобы ребенок вел себя прилично, но ее желание в этом случае ничего не меняло. И вообще — с какой стати Натали должна была вести себя прилично, если я и сам от страха и переживаний готов был заскулить?
Я улыбнулся Марии, чтобы подбодрить ее. Она ответила на мою улыбку. На короткий миг мы остались вдвоем. Притворились, будто и нет никакой Натали, с ее тихой истерикой.
— Боишься? — сказал я. — У тебя испуганный вид.
— Ага. — Она кивнула. — А ты?
Объявили посадку на автобус, так что мне не пришлось отвечать. И слава богу.
Мы смотрели в окно, как меняется город. Остался позади центр. Пошли окраины. Мимо мелькали фабрики. Свалки. Железнодорожные депо. Гигантские дорожные рекламные щиты.
Если я когда и видел окраины Нью-Йорка, то очень давно, поскольку ничего не помнил. Но мне показалось, что мы с Марией видим окружающее одной парой глаз. И реагируем одинаково.
— Ты когда-нибудь была за городом? — спросил я.
— Совсем малышкой.
Кстати, о малышках: Натали продолжала скулить, сопеть и обиженно взвизгивать.
— Проголодалась, наверное, — сказала Мария. — Может, съест что-нибудь?
Я сам достал пакет с нашими припасами из-под сиденья передо мной, чтобы случайно не потерять конверт с адресом Делайлы. Я хотел спрятать его в надежное место, прежде чем отдать пакет Марии и Натали.
Мария выискивала что-нибудь подходящее для Натали и наконец нашла шоколадный батончик, а я крепко-крепко держал в руке конверт.
Мария развернула батончик с одного конца, и Натали принялась сосать его. Ни разочка не укусила, только сосала, как леденец на палочке.
Боже, какое это, оказывается, блаженство — тишина!
Пока они были заняты, я открыл конверт.
И обнаружил внутри листочек с адресом и номером телефона Делайлы, записку и еще одну бумажку — банкноту в пятьдесят долларов.
Записка была короткой:
Сынок, ты отважный боец.
Всего несколько слов. Вполне достаточно, чтобы заплакать. Я зажмурился. Стиснул зубы. Проглотил слезы. Я сумел не расплакаться, но если б вы только знали, как я был близок.
Я молча поклялся вернуть эти пятьдесят долларов.
Нью-Джерси я не запомнил — изо всех сил старался не плакать, и на большее меня просто не хватало.
Последнюю из своих обезболивающих таблеток Мария проглотила в Огайо. Кажется, они назывались «викодин».
— Маловато тебе дали, — сказал я.