Делайла спала на раскладном бабушкином диване в большом доме. Утром она собиралась уехать, и мне уже было одиноко.
Я вышел во двор, посмотрел на звезды. Вытянулся на шезлонге — том самом, где лежал в обнимку с Марией. Только теперь я был один. Совершенно один.
И все же… что-то во мне уже изменилось. Я многое потерял. Многое, но не все. Из меня будто вырвали сердце. Внутри саднило. Глаза горели от слез, горло распухло. Я не мог уснуть. Короче, состояние — хуже некуда. Но я был жив. На сто процентов не был уверен, что это так уж хорошо, но я определенно был жив.
Вскоре из-за горизонта выплыла луна. Никогда такой не видел. Почти идеально круглая, только один бочок будто стертый, а так — настоящий круг. Раза в три больше, чем всегда бывает. И желтая! Не белая, а желтая-желтая.
Сначала я никак не мог сообразить, почему она такая громадная и такая желтая. Но она поднималась, поднималась — и вот уже стала похожа на обычную луну. Наверное, только у самого горизонта круг луны больше всего. В Манхэттене ведь горизонта не увидишь, и на луну можно посмотреть, только когда она уже над небоскребами висит.
Я вспомнил, как Делайла говорила со мной о природе. «Найди что-нибудь, не сделанное руками человека». Вспомнил, как, глядя на луну в Нью-Йорке, я сказал: «Спасибо, хотя и не за что!» А за свою жизнь так и не сумел поблагодарить, потому что жизни-то у меня и не было. Тогда — не было.
— Спасибо за мою жизнь! — произнес я. Громко. И представьте, я сказал от всего сердца.
И это оказалось совсем не трудно. Потому что теперь мне было за что благодарить природу. Она подарила мне настоящую жизнь.
И что дальше? Что Делайла посоветовала делать дальше?
Я вспомнил без труда.
А дальше ты живешь. Каждое утро просыпаешься, чистишь зубы, одеваешься — и узнаешь, что приготовила для тебя жизнь на этот день.
Я долго смотрел на ветряные мельницы и думал о Марии. Может, с той стороны гряды она тоже смотрит на ветряные мельницы? Вряд ли. Но ведь всегда может случиться, что мы посмотрим на них одновременно.
Не знаю, тот ли я человек, о котором моя мама говорила. Люблю ли я Марию достаточно сильно, чтобы отпустить? Зато я точно знаю, что хочу стать таким человеком. Может, этого пока достаточно?
Сейчас для меня самое лучшее, решил я, — вернуться в свой дом и немножко поспать.
18 МАРИЯ. Я, Мария
Первая наша ночь на новом месте. Дети уснули, а я сидела и смотрела на них. В крохотной комнатке, размером с дешевый номер мотеля, волей-неволей будешь всегда рядом с детьми.
Но это ничего, я совсем не против.
Прежде чем лечь в постель, Си Джей мне сказал:
— Ненавижу тебя! За то, что привезла меня сюда, — ненавижу!
И знаете, что я ответила?
— Очень жаль, что тебе здесь не нравится, Си Джей, но я так решила, значит, так и будет.
Большой прогресс для меня, правда?
Я очень хорошо понимаю Селию. В смысле — ее слова про страх перед собственным ребенком. Конечно, она не боялась, что Себастьян на нее с кулаками набросится. Думаю, она боялась, что он перестанет ее любить. Скажет «ненавижу тебя!» или еще что-нибудь в таком духе.
Я тоже боялась своих детей. И сейчас еще немножко боюсь. Но Си Джею я своего страха не показала. Вообще-то я могу похвалить себя хотя бы за то, что посмотрела ему прямо в глаза и твердо ответила, что я так решила, значит, так и будет. Нет, вы только представьте — Мария поступила как настоящая мать.
Если Си Джей когда-нибудь спросит, почему мы не можем, как раньше, жить с папой, я скажу правду. Только он вряд ли спросит. Он и так знает правду. Давно.
Мне бы тоже стоило лечь спать, но не спится. Мне столько всего надо узнать, устроить, сделать. Найти детский сад, к примеру. Подешевле. Сходить к врачу и выяснить, когда я со своими ребрами смогу начать работать. К счастью, в мотеле такие славные люди: разрешили нам здесь жить, хотя я пока и не могу работать. Потому что я друг их большой семьи. Так они сказали.
Уверена, у меня все до последнего цента будет уходить на оплату садика, жилья и на еду.
Но мы не пропадем. По крайней мере, будем вместе и живы.
Чуть позже я вышла из комнаты и присела на пластмассовый стульчик у раздвижной стеклянной двери. Поближе к детям — вдруг проснутся?
Я смотрела на ветряные мельницы и думала о Себастьяне. А еще о свободе. О том, как я себя чувствую теперь, когда я свободна?