Ностальгия всегда радовала его сердце, он купался в ней и был этому рад. Он помнил всех, даже тех, кто его давно забыл. Хорошие воспоминания могут принести много боли, если их помнит только один человек. Мы договорились встретиться в следующий раз у Толяна, правда, никто не назвал даты. Даже алкоголь не позволил нам так глупо лгать друг другу.
Вова встал и молча ушел в комнату. Его присутствие сказывалось только на жидкости в бутылке. Замкнутый, одинокий человек, чье стеснение вызывает лишь краску на лице, оставил общество, предпочитая уединение с компьютером. Не прошло и часа, как мы все вырубились, словно телевизоры при отключении света холодной угрюмой зимой.
Я открыл глаза, голова раскалывалась, несколько таблеток цитрамона должны помочь. Толян с Денисом уже собирались уезжать, их бледные лица не выдавали и толики радости. Спертый воздух резал глаза, хотелось выпрыгнуть в окно, атмосфера душила меня. Дверь закрылась, снова я и Вова. Он стоял у раковины. Когда холодильник открылся, рука поспешила захватить прохладный лимонад.
— Слууух, Макс. — Я посмотрел на него, сделал несколько больших глотков, полость рта наполнилась сладкой газированной водой. Пузырьки взрывались и щекотали стенки щек. Это вкус детства, вкус радости, заставивший меня невольно улыбнуться.
— Да, — чувствуя, как к ногам прилипли хлебные крошки и прочая хрень, я отшлифовал одну ногу об другую.
— Тебе никуда не надо? — он перебирал пальцы рук, как шелуху от семечек.
— Нет. А что? — Смущение сковывало его.
— Да тут просто мамка хотела заехать на пару часиков, — он нервничал и снова не уследил за интонацией.
— Через сколько? Я успею в душ сходить? — бутылка остужала закипевший лоб.
— Да, конечно, через часика два, где-то так, она должна приехать, — его интонация напоминала поломанный забор у старой школы. — Хочешь я тебе таксон вызову, у меня есть бесплатные поездки.
— Забей. Я только в душ схожу.
Зубная паста разлеглась на щетке. Грязное зеркало, а в нем отражение человека, похожего на меня, но это не я. Нет, это кто-то другой, или я когда-то был другим. Мешки под красными глазами, опухшее овальное лицо, сливовый помидор с торчащими волосами во все стороны. Я или не я, какая разница? Это все равно ничего не меняет. Черт возьми, как же неудобно мыться под душем на корточках, где проклятая занавеска? Да плевать на нее.
В квартире никого не оказалось, я забыл, что мама работает до восьми. Родной, приятный запах заставлял меня радоваться приезду. Как много все-таки значат запахи, достаточно всего лишь сделать вздох, чтобы почувствовать себя по-настоящему счастливым. Нельзя забыть запах родного дома и любимого человека. Каждое твое возвращение домой будет придавать сил, ты найдешь частицу прежнего себя, растаешь под уютом домашних стен. С людьми все намного сильней. Могут пройти дни, месяцы, года, ты сотрешь из памяти человека, будешь идти или стоять, сидеть, лежать, но, когда к тебе прикоснется запах любимого человека, по твоему телу побегут мурашки, радость постучится в двери, а за дверью будет стоять тоска, ломающая еще живое сердце. Бойтесь запахов, их не стирает время, их не забывают люди.
В шкафу на полках стояли книги, они напомнили мне время, когда, наплевав на все, я погружался в страну строк, оставляя внешний мир за пыльным окном комнаты. На нижней полке коробка, я знаю, что внутри, поэтому не спешу ее открывать. Время идет, открыть ее когда-нибудь да придется. Сверху дневник, четыре года назад там появилась первая запись, уже два года он остается сухим, неприкасаемым, на то есть причины. Под ним скомканный файл с письмами и фотографиями. Что-то внутри меня заныло, никогда не думал открывать его. Первый конверт с открыткой, я сразу вспомнил ее слова «Не люблю неподписанные открытки, в них нет души». Открытка оказалась у меня в руках. «…Внутри меня непобедимое лето — А. Камю», я перевернул ее: «Все пройдет — и печаль и радость, все пройдет, так устроен свет. Все пройдет, только верить надо…» Числа на бумаге так далеки от сегодняшнего дня.
Стопка фотографий, перелистываю их, не вглядываясь, слишком много времени, не могу их выкинуть, ведь они подписаны, не хочу читать их, ведь этого не существует. Чернила сохраняют больше чувств на бумаге, чем люди в своем сердце. Письма, одно за другим, разговаривают со мной. «…Не знаю, сколько еще нам суждено, но мое „привет, Марков“ никто не заберет». Нет, не хочу их перечитывать. Это будто общение с покойником, которого никогда не вернешь. Словно пытаться вернуть к жизни увядший цветок, поливая его литрами воды. Люди уходят в двух случаях: когда умирают и когда перестают чувствовать. Загвоздка лишь в одном, если человек умер, его не вернешь, а если перестал чувствовать один, второй непременно пытается его спасти. Жизнь, построенная на воспоминаниях, — обречена на страдания. Можно потерять все и всех, но от чертовых воспоминаний тебе не избавиться. Сложив все обратно в коробку, уверовав в то, что никогда не притронусь к ней, я оставил ее на том же месте. Легче оставить все, в надежде на тонны пыли, которые падут на деревянную коробку, избавят меня от встречи с этими днями. Легче сбежать из квартиры, из города, из страны. Легче сделать так, чем просто выкинуть все это на помойку.
Я прилег на застеленную кровать и попытался уснуть. Но воспоминания не отпускали меня. Глупая ссора превратилась в побег Лизы из города обратно к себе домой, в Сочи. Она сбежала, не предупредив никого. А я узнал спустя три недели, когда увидел фотографию с бывшим. Затем были пьяные ночные разговоры, отрезвляющие под утро. Желание вернуть ее обратно, желание вернуть все обратно. Это были фронтовые дни, когда никто не знал, как все будет завтра. Один день мы вспоминали прекрасные моменты нашей общей жизни, другой — приходили к тому, что ничего уже не получится. Прошла неделя, пока я решился хоть на какой-нибудь шаг. Продав гитару, купив билет в один конец, забронировав отель, в надежде прийти хоть к чему-то. Если нам не суждено быть вместе, так хоть попрощаться по-человечески есть возможность. Я представлял, как встречусь с ней, как мы будем сидеть в кафе, и плевать, прощаться или любить, — надо было прийти уже к чему-то.
Таксист остановился, пожелал мне мягкой посадки и сбежал прочь. Люди мельтешили в аэропорту, напоминая турецкий рынок с торговцами и туристами. Чемоданы, сумки, уставшие, радостные и удивленные лица перебегали от стойки к стойке. До посадки оставалось тридцать минут, телефон завибрировал. Слова превратились в бензопилу, уничтожающую прекрасное творение Господа. Она попросила меня не портить ее жизнь своим появлением. «Мы испортили хорошую дружбу плохими отношениями, — сухо сказала она. — Мы больше не можем дать друг другу ничего, да и не хотим. У меня есть отношения, где меня ценят и любят. Пожалуйста, если ты ко мне хоть что-то еще чувствуешь, — отпусти. Дай мне снова стать собой и быть счастливой». Она положила трубку, а я продолжал сидеть в металлическом кресле. Прошла моя посадка, оставалось возвращаться домой. В квартиру, которую мы снимали, я не мог вернуться. Люди продолжали суетиться, оставляя все проблемы позади. Боль. Была ли боль? Что это было? Это была пустота внутри меня. Словно все жильцы моего тела спрятались в пещерах. Только тяжелый стук сердца, отдающий в виски, звучал где-то в голове. Помню, как вызвал такси и поехал к матери домой, как лег на эту кровать и чувствовал, как проходил наркоз, возвращая холодную тоску, сжимающую горло.
Проснулся от звонка телефона. Темнота уже поглотила комнату, на кухне работал телевизор, мама накрыла меня покрывалом. Так хорошо, так уютно.
— Да. — Нужно выпить воды.
— Привет, Макс, — грубый голос Ани звучал на другом конце трубки.
— Привет.
— Ты еще живой? — она звонко и фальшиво засмеялась.
— К сожалению.
— Как твои дела? Ты еще в Москве?
— Превосходно. Что значит «еще»?
— Ну, когда мы с тобой последний раз разговаривали, ты собирался свалить на другой конец матушки России.
— Пока нет.
— А собираешься?
— Надо?
— Ну, не знаю. — Я уткнулся лицом в подушку. — Мы с тобой это уже обсуждали. Чего тебе здесь ловить? Ты ведь говорил мне о своих планах, и Москвы там я не заметила.
Конец ознакомительного фрагмента.