Римская Империя в III веке нашей эры. Проблемы социально-политической истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Продолжительность кризиса зависит от соотношения сил борющихся сторон — «взбунтовавшегося» элемента и структуры. Если в этой борьбе побеждает структура, результатом преодоления кризиса становится восстановление (возможно, с не оказывающими значительного влияния на ее сущность изменениями) прежней системы. Поражение структуры ведет к ломке прежней структуры, к образованию новой структуры с другим набором элементов, имеющих между собой определенные взаимосвязи, т. е. к замене одной системы другой. Так возникает новое историческое явление.

Конечно, изучение советскими философами категории «кризис» не может быть признано достаточно полным[566]. Думается, что внимания философов заслуживает проблема вызревания кризиса в случае «внедрения» в структуру системы новых элементов. Нет в исследованиях философов ответа, например, на такой вопрос: может ли в период протекания всеобщего кризиса общества в отдельных его подсистемах произойти не один, а несколько кризисов? Но и имеющиеся к настоящему времени результаты исследования советскими философами категории «кризис» могут оказать существенную помощь в осмыслении теоретических аспектов проблемы кризиса III века в Римской империи.

Попытаемся рассмотреть вопрос о характере кризиса III века в Римской империи с учетом вышеизложенных взглядов советских философов. Можно согласиться с выводом К.-П. Йоне, что общество и хозяйство Римской империи при Константине и правителях основанной им династии были совсем не такими, как при Антонинах[567]. Из этого вытекает, что в период между концом II и началом IV вв. н. э. римское государство прошло через кризис, результатом преодоления которого явилась замена одной системы другой. Но означает ли это, что данный кризис был всеобщим по своему характеру, т. е. что в указанный период в кризисном состоянии находились все сферы общественной жизни империи, а не некоторые из них? Ибо, как подчеркивал М. А. Селезнев[568], признаки кризиса какой-либо из подсистем нельзя считать признаками начала кризиса всей общественной системы. (Начало кризиса экономической структуры общества этот философ связывал с возникновением конфликта между производительными силами и производственными отношениями. Социальный кризис, по его определению, есть кризис социально-классовой структуры общества, а политический — кризис его политической структуры[569].) Следует ли из вышеуказанного заключения, что в данный период Римская империя пережила и политический кризис, являвшийся составной частью кризиса всеобщего?

Итак, о возникновении кризиса той или иной сферы общественной жизни Римской империи мы можем в том случае, если в ней наблюдаются явления, которые не были характерны для нее ранее, и они развились уже настолько, что угрожают существованию структуры этой сферы. Сторонники взгляда на кризис III века как на всеобщий, охвативший все сферы жизни империи, называют такие явления: в экономике — разорение многих ранее доходных хозяйств, основывавшихся на эксплуатации труда рабов, распространение латифундий с колонами в качестве основной рабочей силы, упадок благосостояния городов вследствие развития ремесленных производств в латифундиях, использование в латифундиях примитивных форм хлебопашества и скотоводства, падение урожайности, запустение многих ранее обрабатывавшихся земель; в социально-классовой структуре общества — вытеснение рабского труда трудом колонов, прикрепление свободных ремесленников к профессиональным коллегиям, разорение мелких и средних муниципальных собственников, усиление экономических и политических позиций в обществе собственников крупных земельных владений, не входящих в городские общины; в политической жизни — частая смена императоров, возведение на императорский престол многих претендентов и их ожесточенная борьба за власть; в идеологии — падение значения традиционных римских духовных ценностей и культов, распространение восточных культов, в частности христианства[570].

Тем не менее трактовка кризиса III века как всеобщего, охватившего все сферы жизни римского государства, нуждается в более глубоком обосновании. Можно согласиться с тем, что в III в. н. э. в экономике, социальной структуре общества, идеологии Римской империи наблюдались серьезные изменения. Но при этом возникает ряд вопросов: когда начались эти изменения — в III в. н. э. или раньше; имели ли они общеимперский характер или происходили только в отдельных регионах империи; были ли эти изменения настолько глубокими, что соответствующие сферы жизни римского государства не могли нормально функционировать в прежнем качестве? На эти вопросы к настоящему времени нельзя дать безусловно положительные ответы. Например, изучение развития экономики конкретных регионов Римской империи в III в. н. э. показывает, что далеко не все они переживали худшие, по сравнению со II в. н. э., времена. На основе анализа свидетельств нарративных, эпиграфических источников, результатов археологических исследований историки приходят к заключению, что вплоть до середины III в. н. э. наблюдалось процветание (allgemeine Blute, the prosperity) главных отраслей экономики провинций Африки, Испании, Галлии, Германии, Британии, придунайских областей, Малой Азии[571]. Ухудшение же экономического положения этих регионов в последующие десятилетия III в. н. э. было вызвано прежде всего событиями политического характера (вторжениями варваров, борьбой между претендентами на императорский престол), а не процессами, происходившими в сфере экономики.

На этом фоне положение в сфере политической жизни Римской империи в III в. н. э. выглядело явно кризисным. Политическая обстановка в римском государстве в этот период была далеко не стабильной. Частая смена императоров, многочисленные попытки узурпации императорской власти, решение вопроса о занятии императорского престола с помощью оружия, отказ населения значительной части территории государства признавать над собой власть Рима отнюдь не говорят о нормальном функционировании римской политической системы этого времени. Поэтому можно вполне уверенно говорить о политическом по своему характеру кризисе III века в Римской империи. Причем совсем не обязательно считать его составной частью всеобщего кризиса. Это был, если пользоваться формулировками советских философов, конкретный кризис — кризис политической системы, а именно системы Принципата. И в роли «бунтующего» структурообразующего элемента этой системы в данном кризисе выступала римская армия. В структуре государственного строя Римской империи периода Принципата армия, как один из элементов этой структуры, занимала определенное место и была призвана играть в ней соответствующую роль. Она являлась важнейшей опорой власти принцепса, обеспечивала безопасность границ римских владений, мир и спокойствие внутри государства. Но в ходе бурных событий политической истории Римской империи в III в. н. э. отчетливо проявились претензии армии на совершенно другую роль в системе органов государственной власти: солдаты пытались влиять на характер внутренней и внешней политики императоров, брали на себя решение вопроса о том, кто должен быть правителем государства. Результатом этого «бунта» армии стала борьба между структурой и элементом политической системы империи, нарушение нормального функционирования системы. Этот политический кризис имел конкретные причины возникновения, свои хронологические рамки, особенности протекания и определенный результат его преодоления.

Различия в трактовке характера кризиса III века в Римской империи определяют и неоднозначность представлений историков о причинах возникновения этого кризиса.

Г. Ферреро считал кризис III века политическим по его характеру и полагал, что в его основе лежало полное уничтожение авторитета сената в глазах варваризовавшихся легионов римской армии. Это привело к тому, что в империи исчез всякий принцип законности императорской власти. Легионы стали возводить на престол своих ставленников, но они не признавались всей армией, следствием чего была частая смена императоров. Уничтожение же авторитета сената Г. Ферреро связывал с революцией, осуществленной Септимием Севером[572].

По мнению М. И. Ростовцева, III в. н. э. — время социальной и политической революции в римском государстве, а кризис III века был не политическим, но определенно социальным[573]. Главную движущую силу развития Римской империи в III в. н. э. он видел в антагонизме между городом и деревней, между городской буржуазией и сельскими жителями. Интересы последних, считал авторитетный историк[574], в политической борьбе III века выражали набиравшаяся из сельских жителей армия и выдвигавшиеся ею императоры[575].

По концепции Ф. Альтхайма, ход событий римской истории в III в. н. э. определяла не классовая борьба, и вообще социальный момент не может иметь первостепенное значение. Историк считал приемлемым для объяснения причин возникновения кризиса III века учение Ранке о примате внешней политики. Сложная обстановка на границах империи, полагал он, сделала армию решающим фактором в деле выживания римского государства. В армии же к этому времени важнейшую роль стали играть представители варварских народов, которые начали оттеснять слабеющий народ италиков[576].

В новейшей зарубежной историографии высказываются соображения, согласно которым при определении причин возникновения кризиса III века не следует преувеличивать значение каких-то конкретных факторов; развитие римского государства определялось влиянием на него целого комплекса разнообразных по своему характеру явлений, значение которых в отдельных регионах Римской империи не было одинаковым[577].

В советском антиковедении 30-х — начала 50-х годов история Римской империи освещалась в соответствии с положениями сталинской концепции революции рабов, сокрушившей рабовладельческий Рим. В работах советских историков данного периода кризис III века рассматривался как один из этапов социальной революции, содержанием которой была борьба широких масс населения империи в союзе с армией и варварами против римских рабовладельцев. В соответствии с этими представлениями о сущности кризиса истоки его усматривались в обострении классовых противоречий в римском обществе в условиях кризиса рабовладельческой формации и зарождения новых феодальных отношений[578].

С середины 50-х годов большое влияние на представления историков марксистского направления о характере и причинах возникновения кризиса III века оказывали взгляды Е. М. Штаерман. Данный кризис Е. М. Штаерман трактовала как всеобщий, т. е. охвативший все сферы жизни римского государства, по своему характеру, как явление, связанное с начавшимся с конца II в. н. э. кризисом рабовладельческого строя в Римской империи[579]. Политическая история римского государства, согласно ее концепции, определялась не только борьбой широких эксплуатируемых масс против эксплуататоров, но и борьбой внутри господствующих слоев населения империи — между собственниками крупных земельных имений, уже не связанных с городами и эксплуатацией труда рабов, и муниципальными собственниками-рабовладельцами. Эта борьба внутри господствующего класса в политической сфере вылилась в борьбу между «сенатскими» императорами, выражавшими интересы собственников экзимированных сальтусов, и «солдатскими» императорами, которые, опираясь на армию, защищали интересы средних и мелких муниципальных собственников[580].

Представления Е. М. Штаерман о характере кризиса III века и причинах его возникновения стали определяющими при трактовке этих вопросов другими советскими и зарубежными историками-марксистами[581]. Но утверждения Е. М. Штаерман о всеобщем характере кризиса и обусловленности его возникновения и развития социальными противоречиями в римском обществе вызвали и возражения как зарубежных[582], так и некоторых советских историков.

Η. Н. Белова и М. Я. Сюзюмов выступили против трактовки Е. М. Штаерман кризиса III века как проявления кризиса рабовладельческого способа производства в Римской империи. По их мнению, данный кризис порожден не разложением рабовладельческих отношений, а традиционной политикой управления империей как полисом и концентрацией богатств в Риме, что вызвало серьезное перенапряжение материальных сил, особенно в среде мелких и средних собственников[583].

Изложенные соображения Η. Н. Беловой и М. Я. Сюзюмова не получили оценки в историографии. Можно отметить, что в их концепции более глубокого обоснования требуют вопросы о целях, которые ставили перед собой выдвигавшиеся в провинциях претенденты на императорский престол, о результатах преодоления кризиса и др.

А. В. Игнатенко разделяла взгляд Е. М. Штаерман на кризис III века как на всеобщий по его характеру. Но она считала, что римская армия вследствие происходивших в ней процессов варваризации, провинциализации и демократизации утратила тесные связи с центральной властью; легионы, а также жители колоний военнопоселенцев и поселений ветеранов перестали осознавать себя представителями римского правительства на местах и нередко объединялись с провинциалами, участвуя в их национальной и социальной борьбе. Следовательно, римская армия вышла из подчинения центру, перестала быть орудием власти класса рабовладельцев. В этом, по мнению А. В. Игнатенко, состояла суть политического кризиса III века[584].

Несомненно, указанные А. В. Игнатенко процессы, происходившие в армии, влияли на отношение солдат к центральной власти империи. Однако она преувеличивает степень единства армейских кругов с гражданским населением провинций, участия солдат в «национальной и социальной борьбе» провинциалов. Утверждая, что римская армия перестала быть орудием власти класса рабовладельцев, А. В. Игнатенко оставляет открытым вопрос о том, орудием какого же другого класса являлась теперь эта армия.

Особую концепцию причин возникновения кризиса III века излагает А. В. Коптев. Обострение социально-политических отношений в римском государстве в III в. н. э. он напрямую связывает с эдиктом императора Каракаллы от 212 г. н. э. В результате расширения гражданского коллектива до границ империи, считает историк, изменилось соотношение классов, расширились масштабы распространения частной собственности, что потребовало реорганизации политической системы. На этом основании он приходит к заключению, что в категориях марксистской науки события римской истории в III в. н. э. можно назвать социальной революцией, а кризис III века, хотя и связанный в своих проявлениях с политическими неурядицами и экономическими проблемами, «был по существу не экономическим или чисто политическим, а кризисом социальным. Точнее, в связи с неполной расчлененностью социального и политического строя ранней империи его можно определить как социально-политический кризис»[585]. Глубинная же основа кризиса III века «состояла в существенном изменении отношений собственности на основное средство производства — землю»[586].

При оценке изложенных взглядов А. В. Коптева на характер кризиса III века и причины его возникновения следует, конечно, учитывать тот момент, что в его задачи не входило детальное изучение особенностей социально-политического развития Римской империи во II–III вв. н. э., поскольку в целом его работа посвящена более позднему периоду римской истории. Анализируя такое явление, как кризис, он не раскрывает свое понимание этого термина. На наш взгляд, в его концепции переоценивается влияние эдикта Каракаллы на социально-политическую жизнь Римской империи в III в. н. э. и совершенно игнорируется значение в этом плане других процессов и явлений.

При определении причин политического по своему характеру кризиса III века в Римской империи необходимо, по нашему мнению, не ограничиваться выяснением значения для вызревания этого кризиса явлений и процессов, происходивших в социально-политических отношениях римского государства в период, непосредственно предшествовавший началу критического положения. В этом плане весьма ценны суждения Г. Альфельди о том, что было бы неправильным искать какую-то одну главную причину возникновения кризиса III века; данный кризис вызрел под влиянием совокупности причин внутреннего и внешнего характера («Zusammenwirken innerer und ausserer Ursachen»)[587]. Вызреванию кризиса политической системы Римской империи способствовали и сложности экономического характера, и изменения в социальной структуре римского общества, и обстановка на границах империи, и сдвиги в идеологии и психологии римлян. Конечно, совершенно нереально определить, в какой степени каждый из названных факторов способствовал возникновению данного кризиса. Но поскольку речь идет о кризисе политическом по своему характеру, при выяснении причин его вызревания необходимо исходить из особенностей политической системы Римской империи накануне начала кризиса.

Возможность возникновения политических кризисов в римском государстве периода ранней Империи была заложена в самой системе Принципата. По определению А. фон Премерштейна, «ахиллесовой пятой» этой системы являлся вопрос о наследовании власти принцепса[588]. Официально принцепс не был наследственным монархом. Законность власти каждого нового правителя Римской империи базировалась на признании его полномочий носитенями высшего суверенитета в государстве — сенатом и римским народом (а фактически — одним сенатом). До тех пор, пока законность власти императора не оспаривалась какой-либо политической силой, такая система функционировала нормально. Но как только какой-либо из элементов структуры этой политической системы (сенат, преторианская гвардия, пограничные войска) ставил под сомнение законность власти императора или правильность проводимой им политики, система переставала нормально функционировать, возникал политический кризис в форме дворцового переворота, военного мятежа или гражданской войны.

Прочность позиций правившего императора определялась в первую очередь лояльностью по отношению к нему армии. Поэтому солдаты должны были быть уверены в законности власти императора, удовлетворены условиями службы и проводимой императором внутренней и внешней политикой. Но к началу III в. н. э. под влиянием ряда факторов лояльность армии по отношению к центральной власти существенно ослабла. К этому времени заметно падает авторитет сената — органа, обеспечивавшего своим решением о предоставлении ему соответствующих полномочий законность власти императора. Как отмечал Э. Гримм, авторитет сената базировался не на его фактическом положении в государстве в данный период, а на римской традиции. Но чем дальше от Рима, тем меньшее значение в глазах жителей империи имела эта традиция[589]. Важность сената как государственного учреждения была связана с особым положением в империи города Рима. Но постепенно значение и самого Рима, и связанных с ним институтов, включая и римское гражданство, все более уменьшалось. По наблюдению А. Альфельда[590], падению роли города Рима способствовало то, что он переставал быть постоянной резиденцией императора. По крайней мере со времен императора Коммода Римом считается то место, где находится император (Herodian. I, 65). Это вело к переменам в социальной психологии римских граждан. К концу II в. н. э. идеалы старой римской гражданственности, в особенности по отношению к самому понятию общины римских граждан, в значительной степени успели выветриться[591]. Дальнейшее обесценивание этих идеалов связано с дарованием прав римских граждан всем свободным жителям империи по эдикту Каракаллы. Несомненно, все это негативно отражалось на основах законности власти римских императоров. К ослаблению лояльности армии по отношению к императору вели и процессы, происходившие в вооруженных силах Римской империи. В глазах солдат провинциализированной и варваризованной римской армии рубежа II–III вв. н. э. признание императора римским сенатом не являлось в такой же мере достаточным основанием законности его власти, как для солдат I в. н. э.

Большое влияние на роль армии в политической жизни Римской империи оказало ухудшение с конца II в. н. э. внешнеполитического положения римского государства. Как отметил И. Бляйкен[592], в условиях все более усиливавшегося давления на границы империи и ухудшавшегося финансового положения римского государства рушились казавшиеся само собой разумевшимися представления, армия фактически самостоятельно решала вопрос о наследовании императорской власти. Теперь армия, по определению Г. Альфельди[593], перестала быть в руках императоров послушным инструментом власти, обеспечивавшим стабильность положения в государстве. Солдаты пытались сбрасывать с престола правивших императоров и возводить на него своих кандидатов. Однако армия в это время не имела внутреннего единства. Существовавшие внутри вооруженных сил Римской империи противоречия сказывались и на особенностях протекания и на длительности политического кризиса III века.

3.2. Продолжительность кризиса III века и особенности его развития

Закономерным следствием неоднозначных представлений историков о характере кризиса III века в Римской империи является и различное определение ими хронологических рамок данного кризиса.

Самая ранняя из имеющихся в литературе дат начала кризиса — 180 г. н. э.[594] Немногочисленные сторонники такой датировки не пытаются как-то ее обосновать. Видимо, основанием для них послужили высказывания Диона Кассия и Геродиана о том, что после смерти императора Марка Аврелия и прихода к власти Ком-мода в жизни римского государства наступили совсем другие, неспокойные и суровые времена (Dio. 71. 36, 4; Herodian. II, 8). На наш взгляд, хотя в правление Коммода действительно многое изменилось во внутриполитическом положении империи, молодой император не хотел тратить время на войну с варварами, вел недостойный принцепса образ жизни, издевался над сенаторами, все это не является достаточным основанием для того, чтобы считать его приход к власти событием, ознаменовавшим начало кризиса в Римской империи.

Несколько более распространенной является точка зрения, согласно которой кризис III века начался в 193 г. н. э.[595] Некоторые историки связывают с гражданской войной 193–197 гг. н. э. и правлением победившего в ней Септимия Севера начало нового этапа истории государственного устройства Римской империи. Так, Л. Омо полагал, что при Септимии Севере наступил конец конституционной роли сената, «умер» режим Принципата, а события последующих десятилетий сделали это очевидным для всех[596]. Другие историки утверждали, что Септимий Север, пришедший к власти, опираясь на армию, проводил антисенаторскую политику и установил в империи неограниченную военную монархию[597].

Пожалуй, 193 г. н. э. действительно можно считать начальной датой политического кризиса в Римской империи. Но из этого не следует, что в 193 г. н. э., как полагал К.-П. Йоне[598], начинавшийся кризис III века стал очевидным или что в данном году началась «предварительная фаза» кризиса III века[599]. При определении продолжительности кризиса III века в Римской империи важно отчетливо понимать, что на протяжении примерно ста лет римское государство прошло не через один, а через два политических кризиса. Именно первым из них и являлась гражданская война 193–197 гг. н. э. Это был также кризис политической системы Римской империи. И в нем в роли «бунтующего» элемента структуры системы Принципата выступала армия, которая вследствие определенных причин стала претендовать на роль, не отводившуюся ей в этой структуре. В событиях гражданской войны 193–197 гг. н. э. проявились противоречия внутри римских вооруженных сил. За право возведения на императорский престол своего ставленника в этой войне боролись преторианцы, войска придунайских провинций, западной и восточной частей империи. Но победа в гражданской войне ставленника легионов придунайских провинций не привела к замене в Римской империи системы Принципата какой-то другой политической системой, в которой бы армии отводилась не та роль, какую она играла в государстве эпохи ранней Империи. Можно утверждать, что данный политический кризис закончился победой прежней структуры, а не ее поражением. Конечно, Септимий Север, став императором, провел целый ряд преобразований, улучшивших материальное и правовое положение солдат; некоторые его мероприятия объективно способствовали уменьшению роли сенаторов в управлении провинциями и армией. Вместе с тем правы те историки, которые считают, что Септимий Север не воспользовался поддержкой армии для того, чтобы изменить законные основания Принципата[600]. Целью реформ Септимия Севера было укрепление позиций центральной императорской власти, усиление лояльности армии по отношению к императору, повышение боеспособности римских вооруженных сил, более надежная защита границ империи, сглаживание противоречий внутри армии, но никак не полная замена политической системы Принципата неограниченной военной монархией.

Итак, политический кризис, вылившийся в гражданскую войну 193–197 гг. н. э., закончился не ликвидацией, а «усовершенствованием» системы Принципата. При Септимии Севере и его преемниках она вполне успешно функционировала, и армия в ней оставалась важной опорой императорской власти, гарантом безопасности римских границ и порядка внутри государства.

[566] Об изучении этой категории российскими философами в 80-е — 90-е годы см.: Сергеев И. П. К вопросу о трактовке понятия «кризис» в философии и антиковедении // Античный мир. Византия. — Харьков, 1997. — С. 205–213.

[567] Gesellschaft und Wirtschaft des Romischen Reiches… — S. 14.

[568] Селезнев M. А. Социальная революция… — С. 220.

[569] Там же. — С. 216.

[570] См.: Кудрявцев О. В. Исследования по истории… — С. 300;

[571] См.: Мартемьянов А. П. Сельское хозяйство и аграрные отношения в Нижней Мезии и Фракии в первых веках н. э.: Авто-реф. дисс. канд. ист. наук. — Харьков, 1990. — С. 4;

[572] Ферреро Г. Гибель античной цивилизации… — С. 26–29.

[573] RostovtzefT M. The social and economic history… Vol. 1… — P. 448, 500.

[574] Ibid. — P. XIII, 128,500.

[575] Если концепция Г. Ферреро о причинах возникновения кризиса III века не нашла широкого отклика в историографии, то трактовка этого вопроса М. И. Ростовцевым вызвала возражения не только советских (См.: Штаерман Е. М. Кризис рабовладельческого строя… — С. 3–4), но и зарубежных историков. Так, А. Альфельди считал ошибочным преувеличение М.И. Ростовцевым связей между римскими солдатами и низами населения империи, хотя бы потому, что не все солдаты были выходцами из бедных слоев населения и не имели собственности (См.: The Cambridge Ancient History. Vol. 12 — P. 264).

[576] Altheim F. Die Soldatenkaiser… — S. 13–14, 133.

[577] Cm.: Alfoldy G. Romische Sozialgeschichte. 3. voll. ilberarb. Auflage… — S. 136–137;

[578] См.: Тюменев А. И. История античных рабовладельческих обществ… — С. 267;

[579] Как уже было отмечено во введении, позже Е. М. Штаерман стала идентифицировать кризис III века и кризис рабовладельческого строя в римском государстве.

[580] См.: Штаерман Е. М. Кризис рабовладельческого строя… — С. 320 сл.;

[581] См.: Федосик В. А. Киприан и античное христианство… — С. 6–8;

[582] Cm.: DemandtA. DieSpdtantike… — S. 38;

[583] Белова Η. Η., Сюзюмов Μ. Я. К вопросу о кризисе в Римской империи… — С. 13 сл.

[584] Игнатенко А. В. Армия в Риме в период кризиса… — С. 27–31.

[585] Коптев А. В. От прав гражданина к праву колоната… — С. 11.

[586] Там же. — С. 29.

[587] Alfoldy G. ROmische Sozialgeschichte. 3. voll. Uberarb. Auflage… — S. 136–137.

[588] Von Premerstein A. Vom Werden und Wesen des Prinzipats. — Milnchen, 1937. — S. 271.

[589] Гримм Э. Исследование по истории развития римской императорской власти. Т. 2. Римская императорская власть от Гальбы до Марка Аврелия. — СПб., 1901. — С. 262.

[590] The Cambridge Ancient History. Vol. 12…. — P. 375.

[591] Нетушил И. В. Обзор Римской истории… — С. 267.

[592] Bleicken J. Verfassungs- und Sozialgeschichte…Bd. 1…. — S. 120.

[593] Alfbldy G. Romische Heeresgeschichte… — S. 41–42.

[594] Cm.: Altheim F. Die Soldatenkaiser… — S. 133;

[595] См.: Слонимский Μ. M. Периодизация древней истории в советской историографии. — Воронеж, 1970. — С. 202;

[596] Homo L. Les institutions romaines… — P. 317.

[597] Cm.: Ferrero G., Barbagallo C. Das alte Rom… — S. 705;

[598] Gesellschaft und Wirtschaft des Romischen Reiches… — S. 8–9.

[599] CM.:Scheidel W. Dokument und Kontext.-Aspektederhistorischen Interpretation epigraphischen Quellen am Beispiel der «Krise des dritten Jahrhunderts» // Riv. Stor. Ant. — Bd. 21 (1991). — S. 148.

[600] Cm.: Schulz O. Th. Vom Prinzipat zum Dominat… — S. 35;