— Я не спрашивал.
— Выходит, ты вошел, огляделся, увидел, что с потолка не свисает хрустальная люстра, решил, что эта семья нуждается, сунул под тюфяк две тысячи рублей и назад.
— Под тюфяк она сама их сунула. Я в руки дал.
— Пересчитала?
— Да.
— Разве дареные деньги считают? Допустим, там не хватило бы десятки-другой. Она не взяла бы?
— Не знаю.
— Не знаешь, почему она пересчитала?
— Не знаю.
— И того человека не помнишь, который к Эрмине тебя направил?
— Помню.
— ?!
— У него на носу была бородавка и усы плохо выкрашены.
— Я с тобой серьезно, а ты дурака валяешь!
— Я к нему не присматривался… Не знаю…. Если еще раз встречу, может, и узнаю.
— Почему тебе непременно надо было остаться с ней наедине?
— С кем?
— С Пистимеей.
— Не хотел, чтобы дети видели деньги.
— Пистимея поблагодарила тебя?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Это ее дело.
— Теперь, если тебе интересно, я скажу мое мнение: то, что ты сделал, это не добро. Вернее, наивное, глупое добро. Я очень хочу поверить, что ты и в самом деле просто так, из добрых побуждений подарил деньги семейству Сахамберидзе, но не могу. И ты отлично знаешь почему. Все, что ты рассказал, похоже на выдумку, к тому же неубедительную. Люди давно отвыкли от поступков такого рода. Если ты хотел уважить Сахамберидзе, помочь ему, надо было сделать это в какой-то другой форме. Я сейчас говорю так, как если бы все рассказанное тобой было правдой. Ты не подумал, что Пистимея с Эрмине могут принять эти деньги не за подарок, а за компенсацию или еще что-то от его бывшей организации?
— Не подумал.
— Вот. А мы никак не можем убедить этого человека, что ты не присвоил часть его денег.
— Пусть это остается на его совести. Меня не интересует, что будет думать обо мне Эрмине Сахамберидзе.
— А это уже неправда. Ты потому-то и отнес ему деньги, что тебя очень интересует, что будет думать о тебе Эрмине Сахамберидзе.
— Это ваш домысел.
— Сколько вам лет?