Да, был: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Возвращаясь с задания, «охотники» приносили вести: кое-где крестьяне устанавливают свою власть в деревнях и объединяются для отпора насильникам…

…С приказом о предстоящем выступлении приехал Дютье.

— Наконец-то Франция проснулась, — восторженно говорил он, обнимая Русина. — Получайте приказ и давайте уточнять предстоящее объединение отрядов. Представляете, как будет грандиозно все это… Как снежный ком, сорвавшись с горы, увеличивается по мере движения, так мы превратимся в полк, в дивизию, в армию и поведем наступление на Париж, на Бордо, на Страсбург… на Берлин, черт меня возьми, если последует приказ…

— Как? Уже сегодня на Берлин?

Дютье рассмеялся:

— О, нет, нет. Пока мы договоримся о встрече там, внизу. Ваши друзья в сборе?

— Не совсем. Одна группа «охотников за крысами» отсутствует.

— «Крысы»?! О! Это будут последние «крысы». Теперь мы будем бить волков, шакалов, гиен…

НИЧЕГО УТЕШИТЕЛЬНОГО…

Зепп Блашке скомкал газету и зло швырнул на пол: ничего утешительного! Со вчерашнего дня он ничему не верит. В Финляндии и Прибалтике русские заперли отборные дивизии и методически колотят их. Красная Армия на берегах Вислы. А ведь это уже Европа! «Страшный Генрих» держит руку на пульсе страны, ему известны сокровенные думки каждого немца и все, что творится вокруг Германии. Он зря не скажет: Румыния и Финляндия уже ведут зондаж о капитуляции перед Россией.

Фон Папен предупреждает: Турция, как бывалая кокотка, заигрывает с западными союзниками и делает реверанс перед Москвой. В Тулоне англо-американцы осуществили десантную операцию «Энвил» — «наковальня». Не думают ли они ударами молота в Нормандии расплющить германские силы во Франции.

Старая лиса Роммель вот-вот окажется в мешке. Один Кессельринг молодец… — Блашке вспомнил беседу с Гиммлером и иронически усмехнулся. — А может быть, молодец Александер? И после всего этого газетные писаки смеют говорить о полном благополучии? Не лучше ли честно сказать: «Ничего утешительного!» Или боятся повторения двадцатого июля?..

Насупившись, Блашке подошел к распахнутому окну. Безрадостная картина: улица завалена обломками рухнувшего высокого здания, вчерашней ночью развороченного фугаской. На четвертом этаже отвалилась стена. Две комнаты с шикарной обстановкой оказались на виду, как в витрине мебельного магазина. Рядом повисла и уму непостижимо, почему до сих пор не рухнула, лестница с ковровой дорожкой. На площадке — чудом уцелевшая кадка с пальмой.

Чуть поодаль огромная воронка — все, что осталось от фешенебельного особняка. По развалинам бродит понурая фрау… Как ее?.. В общем не важно. Она что-то ищет, но ничего утешительного не найдет. А газетчики пишут о героизме берлинцев, стоически переносящих ужасы бомбежек…

Блашке повернулся спиной к окну: и в собственном кабинете ничего утешительного. Побиты не только оконные стекла, но и стекла книжного шкафа. Потолок треснул. Портрет старого Фрица сорвался с гвоздя и висит как-то боком.

Неужели адъютант не догадается снять портрет или повесить как полагается? Последние дни этот золотушный хлыщ вызывает отвращение. На кого он похож в штатском костюме? Глупое лицо с лошадиной челюстью, с лопухообразными ушами, с гусиной шеей, на которой, как обрывок веревки на шее повешенного, болтается галстук. При малейшем шуме на улице он пугливо озирается, а голову вбирает в плечи, как черепаха…

Скрипнув зубами, Блашке носком сапога отшвырнул скомканную газету: — Освальд!..

В дверях показалась унылая фигура адъютанта. Не поворачиваясь к нему, Блашке отрывисто приказал:

— Чемодан с ремнями, и не будьте бабой. До наступления темноты мы выедем, а пока, хотя бы из уважения к памяти благодетеля, привели бы в порядок его портрет. Или прикажете мне заняться этим?

Блашке презрительной улыбкой проводил адъютанта, ногой подтянул кресло, сел у письменного стола и задумался: взять с собой следовало многое, но всего не увезешь. Придется ограничиться самым ценным.

…Адъютант втащил большой чемодан, поставил у ног шефа, потоптался на месте и неуклюже полез на диван прибивать портрет.

Не обращая на адъютанта внимания, Блашке бросил в чемодан пачку писем, связанных трубочкой, положил несколько альбомов.

У адъютанта ничего не получалось. Гвозди под ударами молотка гнулись. С тупым упрямством и равнодушием Освальд выбрасывал погнувшийся гвоздь и принимался вколачивать новый.

Блашке вынул из ящика сложенные стопкой толстые тетради в алом сафьяновом переплете, пересчитал…

Одиннадцать тетрадей! В первой — описание жизни семнадцатилетнего изгнанника из родного Альбаха. А остальные десять — пунктуальный перечень всех событий его жизни, его собственные мысли, признанные им самим ценными, ценные мысли, высказанные в его присутствии людьми, заслуживающими уважения и восхищения, встречи, о которых когда-нибудь скажут: «Исторические»… В одиннадцати тетрадях — весь Зепп Блашке со дня рождения до вчерашнего дня.

Кстати, правильно ли записан поистине исторический день? Ведь запись сделана за несколько минут до сигнала о воздушной тревоге…

Блашке поморщился: удары молотка в руках Освальда были так беспомощны, — сел удобнее, раскрыл одиннадцатую тетрадь и принялся читать:

«…Только что вернулся от «страшного Генриха». Это первая встреча после того, как я явился с докладом о печальном происшествии на строительстве злополучного бункера. Тогда он не кричал, не угрожал, а сказал: «Хорошо, Зепп, идите».

В течение месяца я терялся в догадках, кто, когда и где «ликвидирует» меня. Но… я остался жив. И кто знает, не для сегодняшнего ли дня сберег меня шеф. Более полугода он не вспоминал обо мне. А вчера позвонил Брандт и, как всегда зловеще, сказал: «Он желает видеть тебя. Ты должен быть совсем один». Опять инквизиторская формулировка приглашения.

Генрих принял меня в саду. О чем шла речь, знаем он и я, а с этой минуты будет знать и бездушная тетрадь. При случае она заменит меня.