— Об этом не волнуйся, мы поможем тебе заснуть. Сейчас снимается последний эпизод картины, и я бы не хотела, чтобы ты плохо выглядела.
Джери-Ли взяла красную таблетку и проглотила ее, запив глотком воды из банки. И сразу же почувствовала прилив энергии. Глаза ее засветились.
— Тебе лучше? — спросила Лисия.
— Значительно, — ответила Джери-Ли и тоненько засмеялась. — Теперь я могу продержаться еще десять часов.
Когда она проснулась, было темно. Из гостиной через закрытую дверь доносились приглушенные голоса. Во рту было сухо и противно, язык распух.
Она вылезла из кровати и побрела в ванную комнату. С жадностью выпила стакан воды, почистила зубы, чтобы отделаться от отвратительного солоноватого вкуса во рту. Набросила махровый халат, висевший на двери, и вышла в гостиную.
Голоса доносились из работающего телевизора. Лисия взглянула на нее, не поднимаясь из кресла.
— Сколько времени? — спросила Джери-Ли.
— Одиннадцать.
— Я же просила разбудить меня в восемь. В девять я должна была быть в клубе.
— Все в порядке. Когда я увидела, как ты крепко спишь, я позвонила в клуб и сказала, что ты заболела.
— Ничего не в порядке! Они знают, что я снимаюсь в картине, и просто решат, что я не хочу больше у них выступать.
— Ну и плюнь на них. Ты можешь получить сколько угодно такой работы, если согласна показывать свою задницу.
— Ты же знаешь, что это не так. Тут хороший клуб. А большинство других мест — просто какие-то притоны сутенеров.
— Успокойся, дорогая моя, — сказала Лисия примирительно. — Позволь мне приготовить тебе чай. Ты не можешь так работать, ты просто свалишься и надорвешься.
— Мне необходимо. Я должна работать.
— Но почему ты должна? Ты работала без перерыва восемь месяцев. У тебя должны быть какие-то деньги в банке.
Джери-Ли опустила глаза.
— Жизнь стоит дорого.
— Я знаю это и согласна с тобой, дорогая, — дорого. Но ты занялась этим делом, чтобы зарабатывать деньги и иметь возможность спокойно писать.
Как мне кажется, у тебя должно быть достаточно денег, чтобы вернуться к работе над пьесой.
Джери-Ли промолчала.
— Посмотри правде в глаза, детка. Сочинять сценарии для мотоциклетных фильмов — разве ради этого ты начала писать? Но даже этот сценарий писала не ты. Они купили твою идею и вывернули ее так, как им захотелось. В твоем рассказе не было ни жестокости, ни секса, ни садизма — все это они вогнали в сценарий сами.
Джери-Ли продолжала молчать.
— Ты здесь чужая. И все кончится тем, что ты застрянешь во всем этом дерьме и никогда уже не сможешь написать ничего из того, что бы ты хотела, о чем мечтала.
— По крайней мере, я получаю деньги за то, что пишу, — сказала Джери-Ли, оправдываясь. — И со мной разговаривают. Уже одно это гораздо больше того, на что я могу надеяться там, на Восточном побережье. Может быть, именно здесь что-то и начнется для меня.
— Начнется. Согласна, — сказала Лисия. — Только знаешь что? Начнется начало конца. Никто никогда ничего не добивался, работая для таких фильмов. После них есть только один путь — вниз, вниз, на самое дно, в порнуху.
— Что это ты вдруг стала таким экспертом?
— Я не сидела здесь, сложа руки, пока ты снималась. Я наводила справки, проверяла, выясняла, уточняла. Максимальный доход для этих «заезжаловок», которые смотрят, не слезая с машины, — два доллара с каждого вложенного одного доллара. И тот в основном зарабатывается от продажи гамбургеров, ради которых — а не ради фильма — и приезжают в кино мотоциклисты. Никто толком не смотрит эти картины, там только пьют, жуют и обжимаются в темноте.
— Гросс сказал, что он может организовать для меня еще несколько фильмов и что Энсбах очень доволен проделанной мною работой, — возражала уже более решительно и аргументированно Джери-Ли.