Осенние жаворонки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я был поражен величанием: обычно он называл нас «паря», «сударик» и редко уж когда по имени. А чтобы закурить угостил — этого не бывало! Ну, бумажка у него тоненькая, книжицей, не то что наша газетина, и в кисете не самосад, а фабричная махорка.

— Ты как думаешь дальше жить, Федот Иванович? — спросил он, подождав, пока я управился с самокруткой.

Я поделился своими намерениями: возможно, мол, в техникум поступлю; есть такая мечта — в геолого-разведочный. Он ничего на это не сказал, а взял мой кисет и засмолил самосаду. Покашлял, похвалил мой самосад — ядреный, дескать, вырос.

— Что у вас на огороде еще хорошо уродилось?

— Да ничего такого, — уклонился я, вспомнив тревоги матери. — Как и у всех. Табак разве что… и то одна грядка всего.

— Не прибедняйся, Федот Иванович! Видел я, как у вас на огороде перло. Что капуста, что картошка… Я ведь это к чему? Ну, подашься ты в этот геолого-разведочный. Глушь да каменье? А у тебя душа-то к земле, к хлеборобству повернута. Как у отца покойного… Война к концу, понимаешь ли, и самая пора готовиться нам к мирному труду. Ты у нас в деревне один с семилеткой, верно? Так вот, направим тебя от колхоза на курсы агротехников, в город Вельск. Пора поднимать, понимать ли, сельское хозяйство по-настоящему, на научной основе. И кому тут карты в руки? Вам, молодежи.

Я забыл и о дымящейся цигарке, и о своей самостоятельности.

— Мне шестнадцати годов нету, — пробормотал я подсказанную матерью отговорку.

— Знаю, — сказал он. — Тамо шестнадцать не обязательно. А разнарядка из района вот она. Год проучишься — и полевод-агротехник, понимать ли! Проезд на учебу колхоз оплачивает, чего еще? Хлеба сейчас же выпишу… — Он критически оглядел мое одеяние и закончил: — Так что приводи в порядок амуницию и суши сухари. Ученье, брат, свет…

Школа агротехников в Вельске была при сельскохозяйственном техникуме; съехалось нас со всей области человек тридцать пять. Не с великой охотой ехал я на учебу, но когда дирекция вознамерилась завернуть меня обратно (минимально допустимый возраст был пятнадцать лет), мне сделалось досадно. В числе прибывших на учебу было четверо фронтовиков, демобилизованных по ранению. И вот один из фронтовиков, по фамилии Зарайский, статный, белокурый (вместо левой руки протез), поговорил с директоршей обо мне, убедил, что сверстники мои и на фронте воюют… И меня приняли.

Жили мы в общежитии, в большой, на шестнадцать человек, комнате: вдоль стены койки с тумбочками, вешалка, стол, печь-плита. В столовке нас кормили раз в день, в обед, по утрам мы гоняли чаи (кипяток из титана), а вечерами после занятий растапливали печь, выставляли на плиту котелки, миски, глиняные плошки с варевом. Самой ходовой едой наряду с картошкой были толченые сухари: залил кипятком, упрели чуть — и готово. А если салом либо маслицем заправишь, то лучшего и не желать!

Тон в общежитии, конечно, задавали наши фронтовики: упомянутый уже Костя Зарайский; низенький танкист на протезе Анатолий Ваганов; артиллерист Павел Швецов, тоже, как и Зарайский, с протезом вместо руки, и разведчик Николаев — у него руки-ноги целы, только прихрамывал сильно. Все они носили солдатское обмундирование, гимнастерки с медалями и нашивками за ранения. И мы, подростки, вслед за ними дежурного по комнате называли дневальным, койки заправляли по армейскому образцу и подчинялись командам: «Приготовиться на занятия!», «Наряд вне очереди!..»

На организационном собрании старостой курсов избрали Зарайского, автоматически он же стал и старостой комнаты. И когда мы после собрались в своей комнате, он оглядел нашу разношерстную команду и усмехнулся.

— Только чур, уговор, — сказал он, — старостой не обзывать! Чтобы обращение было «товарищ старшина»! Всем ясно?

— Ясно, чего там… Один черт, старшина! Так точно, — загалдела наша команда.

— Тогда порядок… в танковых частях!

Так и пошла наша жизнь, весело и бесшабашно, нередко впроголодь, с занятиями в учебных классах, с легоньким и всерьез флиртом с девчатами, они занимали две комнаты наверху в том же общежитии, с хлопотами по быту, с вечерами под трофейный аккордеон, который привез с собой бывший танкист Ваганов.

Армейская дисциплина, которая установилась в общежитии, не только не досаждала нам, огольцам, но как-то оживляла нашу жизнь. И если уж кто начинал жить «не в ногу», фронтовики живо поправляли своевольника.

Наверху в коридоре были окно и дверь на летнюю терраску, сюда мы проходили покурить, побалагурить с девушками, и когда Ваганов приносил свой аккордеон, получалось что-то вроде посиделок или вечеринки.

В тот воскресный день наверху сошлись двое фронтовиков, Швецов и Николаев, двое девушек, да кое-кто мы, огольцы. Фронтовики посмеивались над Коротковым, парнишкой лет шестнадцати, будто он влюблен в Катюшу Никитину, плавно-медлительную красавицу с золотистой косой до пояса. «Никак затишье на сердечных позициях, а, Коротков? — говорил Швецов, перемигиваясь с Николаевым. — Гляди, пока топчешься на месте, перейдут дорожку-то!» — «Точно, перейдут, — поддержал его Николаев. — Уведут подружку. Вон Федотка и уведет, — кивнул он в мою сторону. — Как пить дать, уведет!»

Коротков, видный из себя парень, краснел и сконфуженно отмахивался. А Катюша, посмеиваясь, обняла меня и заглянула в глаза.

— Правда, Федот? Уведи?..

Я растерялся и сомлел. Я и впрямь был влюблен в Катюшу, верил, что и на самом деле покорю, «уведу» ее, и в мечтах рисовал себе, как спасаю любимую, вызволяю из беды при самых невероятных обстоятельствах.

Коротков окончательно смутился и ушел. А Катюша, сразу потускнев, спела частушку:

И с этим отодвинула меня рукой, оттолкнула почти. Спохватилась, правда, попробовала снова обнять меня, но я не дался. Все мои мечты и надежды ахнули в прах, мир перевернулся вверх дном! И на меня что-то нашло такое, вроде припадка: оскорбленный до глубины души, я начал хохотать, задирать старших.

Наши фронтовики прикрикнули на меня, чтобы перестал, потом рассердились… Кто-то потряс меня за плечо. Ничто не действовало — свыше моих сил было заглушить в себе смех или хотя бы убежать. Тогда Швецов и Николаев прибегли к более действенному средству — взяли меня за руки, за ноги и вынесли на терраску. «Перестань, Федотко! Последнее предупреждение!» Да где там, хохот у меня не остановить бы, наверно, и под страхом смертной казни. И они раскачали меня и через перила швырнули вниз, целясь в сугроб; целились-то они в сугроб, но инвалиды же — промахнулись они мной, и я шлепнулся на твердь утоптанной дорожки. Боль обожгла бок, плечо. Я перекатился на спину, на бок, но подняться сразу не мог. Они там наверху забеспокоились, видно, — ну как убился мальчишка?.. И позвали: «Вставай. Федот! Ну?.. Мы же не всерьез. А, Федот?..»

Превозмогая боль, я встал. Сверху они крикнули мне что-то ободряющее, я не расслышал. Я помалу приходил в себя. Им, конечно, и невдомек, что мне было легче перенести это падение и потому еще, что думалось, будто я пострадал за нее, за Катюшу… Встрепанный и разбитый, я нашел силы, чтобы помахать фронтовикам рукой, и засмеялся опять как ни в чем не бывало, так что они там изумились. А я с этим будто бы прежним хохотом пошел в комнату общежития; полежать мне после падения все-таки надо было.

С первых дней учебы я ближе других сошелся с Ленькой Баландиным. Ленька был из невезучих, с ним вечно случались всякие нелепости. Про таких говорят: «Где сто человек пройдут не споткнутся, он ногу сломает». Вот один какой забавный случай с ним запомнился мне. Как-то ночью разбудил он меня, шепчет: «Федотк, слушь, у меня брюхо пучит! Во! Как ты думаешь, не лопнет?» Я хоть и проснулся, но сразу не поверил в явь происходящего, подумалось — во сне это, не иначе. Но Ленька толкал меня под бок — кровати наши вплотную рядом стояли, — тянул за руку и все шептал: «Во, пощупай. Это же с ума сойти! Может, иголкой попробовать проткнуть? Я уж и набок поворотиться не могу…»

Я откинул одеяло и, вздрагивая от ночного холода, приподнялся, пощупал у него живот — его действительно раздуло, как тугой барабан. Мне жутковато сделалось: вдруг вот сейчас лопнет у Леньки пузо, и поминай как звали парня! «Ты чего ел?» — спрашиваю. «Вот, — говорит, — Коротков мне ячневой крупы маленько уделил. Я сварил, да сала кусочек в кашу положил…» «Надо бы в больницу бежать», — мелькнула у меня мысль. Но не успею же, подумалось в отчаянии. Разбудить Зарайского, других?.. Переполох подымется, и Леньке стыдоба же с этим пузом, засмеют потом. Что же придумать, что бы предпринять?.. И тут меня осенило. Наряду с растениеводством, почвоведением, сельхозэкономикой мы проходили основы животноводства, и как раз незадолго перед тем преподавательница рассказывала, что у коров, объевшихся зеленого клевера, может произойти вздутие живота, и в этих случаях им надо давать древесный уголь… Мне подумалось, что рецепт может сгодиться в данном случае. Велел Леньке лежать тихо, а сам к печке, выгреб несколько угольков — и назад к нему: «На, ешь». Он покорно сжевал один уголек, другой… Я лег на свою кровать, укутался и слушал одним ухом, что Ленька. Беспокойство грызло: вдруг еще хуже станет от этих углей? А Ленька вроде ничего: он то ворочался, вздыхал-кряхтел, то пшикал, как проколотая велосипедная шина. Вот, слышно, пожевал еще уголька, повернулся: «Знаешь, Федотк… вроде проходит. Вроде легче». «Ну и ладно. А то выдумал — пузо лопнет!» — проворчал я.

Некоторое время спустя он высунулся из-под одеяла и тихонько спросил: «А ты откуда знал, про угольки-то? А, Федотк?» «На животноводстве же объясняли, забыл?» Он вспомнил, видно, тоже, повозился, утепляясь. «Это ты меня как корову после клевера?» «Спи, — сказал я в сердцах. — Не все равно тебе? А то вот садану — с другого боку опухнешь!»