— Ведь вы знаете старика Суворова?
— Знаю, — односложно ответил Кржижановский.
— Ну конечно знаете, у меня встречались… Мы хоть и близкие соседи, а видимся редко, он домоседом, да оно и всегда так бывает… чем ближе живешь, тем реже видишься, всякий думает: к нему успею, два шага, ан эти два шага дальше двух верст выходят.
Иван Андреевич нервно засмеялся.
Кржижановский стал внимательно к нему прислушиваться. Он хорошо изучил князя и сразу понял, что старик хочет сообщить ему что-нибудь очень важное, а теперь болтает так, что взбредет на ум, для того, чтобы в это время обдумать, как приступить к настоящему разговору.
— Так вот, изволите видеть, этот Суворов Василий Иванович — отец его мне тезкой был…
Князь опять захихикал. Сигизмунд Нарцисович молчал.
— Хороший старик, умный, обстоятельный, послужил тоже на своем веку, был членом военной коллегии, сенатором, генерал-аншеф теперь, как и я… Сама матушка-государыня, как мне доподлинно известно, хвалила его за службу, называла «честным человеком», «праведным судьей», а матушка наша даром никого не похвалила, так-то… Всего лет пять как вышел в отставку и поселился здесь поблизости, свой дом — полная чаша…
Князь остановился.
— Говорят, он очень богат… — вставил Сигизмунд Нарцисович.
— Водятся у старика деньжонки, водятся, имений несколько в разных губерниях… Дочерей обеих выдал замуж, славные девушки. Анну Васильевну за князя Горчакова, а Марью Васильевну за Олешева, по семнадцати тысяч приданого дал, и партии сделали обе хорошие… Так-то…
Князь Иван Андреевич замолчал и участил походку. Молчал и Кржижановский.
— А сынок-то его, сынок… — снова начал князь, — в генеральском чине, не нынче завтра генерал-поручик… Знаменитость, как ваших-то сорванцов он усмирил… Хе, хе, хе…
— Н-да-а… — издал неопределенный звук Сигизмунд Нарцисович.
— В Петербурге, говорят, его на руках носили, сама императрица подолгу с ним беседовала… У Григория Александровича Потемкина, говорят, в большом фаворе…
— Н-да-а… — снова прогнусил Кржижановский.
— А главное, сам до всего добился… От отца получил самую безделицу; сколько лет солдатскую лямку тянул, хочу, говорит, быть фельдмаршалом, и будет… Помяните мое слово, что будет!
Князь Иван Васильевич остановился и вопросительно посмотрел на Кржижановского.
— Будет, отчего не быть!.. — согласился тот. — Уж теперь из конца в конец, даже за границею, о нем знают, какой-то необыкновенный…
— Истинно необыкновенный… герой! — с пафосом воскликнул князь. Прозоровский.
— Н-да-а… герой, — согласился Кржижановский.
— Карьера, батенька, у него впереди такая, что голова закружится… К нам, в Москву, на побывку скоро приедет…
— А-а-а…
— Я нынче, после обедни, зашел к старику Василию Ивановичу… чайку попить… От него и узнал… Жду, говорит, сына дня через два… Да тут же и одолжил меня словечком… Ума не приложу…
Князь вдруг замолчал и еще быстрее стал ходить по кабинету.
— Чем же это он вас одолжил?.. Каким словечком?.. — спросил делано равнодушным тоном Сигизмунд Нарцисович.
Иван Андреевич ответил не вдруг, видимо собираясь с мыслями.
— Да уж таким, батенька, Сигизмунд Нарцисович, что в себя не приду… Как и рассудить?..
— Что же именно рассудить?.. Или, быть может, секрет?
— Какой, батенька, от вас секрет… Сами, чай, знаете — ум хорошо, а два лучше… Вот мы с вами, двумя-то умами, и пораскинем.