Он отвел задержанного в подвальную камеру с деревянным топчаном, закрыл за ним решетчатую дверь, навесил замок. Уходя из конторы, задул обе свечи.
Габриэль остался в темноте, чуть размытой лунным светом, проникавшим через окошко, проделанное в стене под самым потолком. Прутья решетки отбрасывали черные полосы тени на каменный пол.
Что оставалось бедному узнику?
Он вдруг почувствовал, что день, проведенный в дороге, высосал из его тела столько сил, что вряд ли он смог бы продолжать путь. Нужно было воспользоваться внезапным поворотом судьбы. Габриэль улегся на топчан, подсунул парусиновую котомку под голову и немедленно провалился в глубокий сон.
Тем временем разговор двух друзей в гостиничном номере в Покипси затянулся за полночь. Гамильтон рассказывал о письмах Томаса Джефферсона из Парижа по поводу новой конституции, показанных ему этой весной Джеймсом Мэдисоном.
— Я тебе так скажу, Роберт: одно дело иметь в качестве оппонентов людей недалеких, малообразованных, несведущих в политике, корыстных. И совсем другое — когда тебе возражает горячий патриот, искушенный в мировой истории и философии, владеющий несколькими языками, автор глубоких исследований о социальных коллизиях твоей страны.
— Что же не устраивает мистера Джефферсона в новом проекте?
— Нет, он с похвалой отзывается о многих статьях. Одобряет разделение верховной власти на три ветви: законодательную, исполнительную, судебную. Он поддерживает право Конгресса, избранного народом, облагать население налогами. Ведь именно это в свое время сделалось лозунгом борьбы против Британии: никакого налогообложения без народного представительства. То, что в верхней палате малые штаты будут уравнены с большими, тоже представляется ему весьма разумным. Но дальше в письме идет беспощадная критика.
— Наверное, он начал с того, что в проекте обойдена молчанием проблема рабовладения? Ведь именно она вызывает самые горячие разногласия.
— Отнюдь нет. Об этом в письме нет ни слова. Видимо, мистер Джефферсон, владеющий двумя сотнями рабов, считает этот вопрос неразрешимым на сегодняшний день. Главное, что вызывает его протест, — отсутствие ясного перечня прав и свобод, предоставляемых каждому гражданину американской республики. Свобода вероисповедания, свобода печати, свобода от произвольных задержаний и обысков, право на суд присяжных. Экономические свободы, с его точки зрения, должны быть обеспечены конституционным запретом на монополии.
— А как он относится к идее создания постоянной армии и флота?
— Крайне отрицательно. Бунт Шейса в Массачусетсе ничуть не испугал его, он считает, что периодические восстания в государстве не только неизбежны, но и необходимы для сохранения духа свободолюбия в народе. Однако сильнее всего он настаивает на том, чтобы в конституции была декларирована сменяемость представителей исполнительной власти, и в первую очередь главы государства. Президент избирается на четыре года — и все. Дальше выбирайте нового. Если это не внести в виде отдельной статьи, президента будут переизбирать снова и снова, и в конце концов верховная власть сделается наследственной.
— Он может привести много исторических примеров, подтверждающих такие опасения. В Древнем Риме императоры формально занимали должность избираемого консула, и каждые два года проходила церемония их переизбрания на этот пост. Но постепенно сыновья — кровные или приемные — стали наследовать трон.
— Еще мистер Джефферсон возмущается тем, что обсуждение конституции на съезде велось за закрытыми дверями. Он не знает, как изменилась политическая атмосфера в стране за четыре года его отсутствия. Каждая мысль, каждое мнение любого оратора немедленно подхватываются газетчиками, искажаются, обрастают нелепыми добавлениями и потом могут быть предъявлены как доказательство недальновидности, неосведомленности или даже простой глупости. Только условие неразглашения позволило нам вести дебаты свободно и искренне, вслушиваясь только в движения собственного сердца и разума.
— По сути, список добавлений к конституции, предлагаемых Джефферсоном, во многом совпадает с тем, на чем настаивают губернатор Клинтон и его сторонники. Может быть, следует в какой-то степени пойти им навстречу и пообещать впоследствии внести в текст предлагаемые поправки?
— Такие предложения делались. На это антифедералисты отвечают: вот когда внесете добавления, тогда мы и ратифицируем ваш проект. И не хотят видеть, что их отказ сегодня может привести к расколу незрелой республики, к междоусобным столкновениям между штатами, даже к гражданской войне.
В какой-то момент друзья заметили, что их беседа начинает идти по кругу, что в ней всплывают те самые аргументы и контраргументы, которые уже мелькали в начале разговора. А нужно было запастись силами для словесных баталий, которые должны были возобновиться наутро. Они задули свечу и повалились каждый на свою кровать.
Габриэль проснулся из-за того, что кто-то живой ползал по его лицу, шее, ушам.
Крыса? Жаба? Змея?
Он с отвращением смахнул пришельца, сел на топчане, вгляделся в сумрак.
Нет, слава богу, не живая тварь с зубами и ядом разбудила его.
Конец толстой веревки раскачивался на уровне его лица. Она тянулась к окошку под потолком, решетка которого куда-то исчезла. Громкий шепот донесся оттуда:
— Брат во Христе, просыпайся! Сумеешь взобраться наверх? Я привязал надежно — не оборвется.
Габриэль, не задумываясь о том, откуда могло явиться внезапное освобождение из узилища, перекинул холщовую сумку через плечо и начал карабкаться наверх. Окошко было низким и узким, но все же достаточным для его не очень широких плеч. Нежданный избавитель помог ему подняться на ноги. При слабом свете луны Габриэль вгляделся в его лицо и узнал в нем ночного уборщика.
— Когда ты отказался клясться на Библии, — прошептал тот, — я сразу догадался, что ты — мой единоверец. А Христос учил нас помогать друг другу.
— Благодарю тебя, брат. Господь воздаст тебе за доброту. Потому что ты помог не только мне. Дело в том, что я спешу по важному поручению, которое…
— Нет! — Уборщик предостерегающе поднял ладонь. — Я не хочу ничего знать. Если меня начнут расспрашивать наутро, мне легче будет отпираться, не зная, кто ты и куда едешь. Но, может, меня и не тронут. Веревку я спрячу, решетку прикреплю на место — вот так. Господь совершил чудо по несказанной доброте Своей, вывел узника из темницы. Разве такого не бывает?
— Хорошо. Но мне нужно срочно продолжать путь. Где я могу нанять лодку?
— Иди по этой улице вниз, в конце поверни направо. Увидишь впереди башню маяка. Рядом с ней — домик одноглазого Натана. Он хотя и еврей, но плату за перевоз берет по-божески. Помнит заповеди, которым Господь учил Моисея на горе Синай.
В рассветных лучах Габриэль без труда отыскал домик перевозчика, постучал в дверь. Одноглазый Натан оказался человеком молчаливым, неприветливым и по виду очень сильным. Видимо, постоянная гребля так укрепила мускулы его рук, что он мог бы жонглировать гирями в бродячем цирке, какие время от времени заезжали в Филадельфию. Он запросил за перевоз три нью-йоркских доллара. Габриэль согласился, но при этом спросил, сколько времени у них уйдет на переправу в Бруклин.