Мир приключений, 1918 № 01: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А ночь была еще невыносимѣе, чѣмъ этотъ томительно длинный день. Луна, какъ сейчасъ, расплывалась въ блѣдномъ туманномъ сіяніи, на усѣянномъ звѣздами небѣ; вахтенные разбрелись по палубѣ около рубокъ. Выглянувъ изъ своего оконца, я могъ видѣть, какъ парусъ слегка надувался, напухалъ и колыхался на бизанѣ при плавномъ подъемѣ прилива.

Будучи мастеровымъ человѣкомъ, а не рядовымъ матросомъ, я не спалъ на бакѣ, въ общей казармѣ, а подвѣсилъ свою койку въ парусной мастерской. Эго помѣщеніе было тѣсное и душное до невозможности, заваленное сверху до низу громадными штуками парусины, мотками нитокъ, рамами и всякими принадлежностями парусной мастерской. Но зато я имѣлъ свое отдѣльное помѣщеніе и чувствовалъ себя бариномъ.

Въ эту ночь я долго ворочался съ бока на бокъ на койкѣ, строя всевозможныя предположенія, останавливаясь съ беззастѣнчивостью юности, на всевозможныхъ нескромныхъ догадкахъ, невольно напрашивавшихся при мыслѣ о златокудрой сиренѣ въ капитанской каютѣ.

Вдругъ я почувствовалъ, что кто-то впился мнѣ пальцами въ плечо, и даже во снѣ, я былъ убѣжденъ, что то былъ командиръ. Онъ снился мнѣ какъ разъ въ тотъ моментъ, когда онъ меня разбудилъ. Я вскочилъ, но онъ тотчасъ же судорожнымъ движеніемъ руки зажалъ мнѣ ротъ и принудилъ меня снова откинуться на подушку. Свѣтъ луны, проникая черезъ окно, падалъ прямо ему на лицо, и, взглянувъ на это лицо, я понялъ, что мнѣ слѣдовало молчать. Его холодные блѣдные глаза надъ прямыми блѣдными вѣками, свѣтились внутреннимъ холоднымъ огнемъ, напоминавшимъ фосфорическій блескъзмѣиныхъглазъ. Эти глаза загипнотизировали меня такъ, что ему не было надобности зажимать мнѣ ротъ. Я не въ состояніи былъ вымолвить ни слова, даже если бы и хотѣлъ.

— Ни звука! — приказалъ онъ. — Захвати свертокъ парусины, иглу и иди за мной на корму.

Тогда я понялъ, что тамъ произошло. Никогда, во всей своей жизни, не переживалъ я болѣе жуткаго момента, чѣмъ въ эти нѣсколько минутъ, когда я, словно во снѣ, на-ощупь разыскивалъ небольшой свертокъ парусины, а эти страшные леденящіе душу глаза командира, словно вампиры, впивались въ меня. Его длинная, тощая фигура склонялась надо мной, покуда я отыскивалъ то, что мнѣ было нужно.

Когда я поднялся на ноги, забравъ все необходимое, онъ пробормоталъ что-то въ родѣ: «Возьми себя въ руки!», произнесенное пренебрежительно досадливымъ тономъ, и пошелъ впередъ.

Я слѣдовалъ за нимъ, волоча за собой парусину, и мысленно спрашивалъ себя: что если намъ сейчасъ встрѣтится Рослый Антонъ? Сейчасъ онъ долженъ былъ стоять на вахтѣ— и едва ли можно было расчитывать, что онъ не догадается, что должно означать мое появленіе со сверткомъ парусины на кормѣ, въ такое время ночи.

Мы шли молча среди этой удушливо жаркой, совершенно безвѣтренной атмосферы, общаго безмолвія и тишины ночи.

Я издали увидѣлъ Рослаго Антона, стоявшаго неподвижно въ тѣни отъ тэнта, облокотясь на кабестанъ, въ глубокомъ раздумьѣ. Командиръ направился къ лѣвой лѣсенкѣ, но когда онъ поровнялся съ правымъ кабестаномъ, Рослый Антонъ вдругъ подался впередъ быстрымъ порывистымъ движеніемъ, и въ рукѣ его сверкнулъ ножъ. Однако, командиръ успѣлъ уже вскочить на лѣстницу съ проворствомъ и ловкостью паука, и ножъ, пущенный въ него изо всей силы, прорѣзавъ темноту ночи, полетѣлъ въ море. Рослый Антонъ смѣло вышелъ на свѣтъ, какъ бы кидая вызовъ смерти, но командиръ выхватившій уже свой револьверъ, спокойно положилъ его обратно въ карманъ.

— Еще успѣется, — пробормоталъ онъ, и, схвативъ меня за руку повыше локтя, втолкнулъ меня въ дверь штурманской рубки.

Затѣмъ онъ заперъ на ключъ обѣ двери, правую и лѣвую, и снялъ съ потолка подвѣшенный тамъ глухой фонарь.

— Иди впередъ! Въ правую каюту, — сказалъ онъ.

Въ этотъ моментъ пробили шесть склянокъ, пробили какъ-то торопливо, и съ бака послышались отвѣтные удары надтреснутаго бокового колокола. А вслѣдъ затѣмъ, я явственно разслышалъ протяжный и пѣвучій крикъ марсового дозорнаго.

— Все спо… кой…но!

Крикъ этотъ замеръ безъ отзвука въ мертвенно неподвижномъ воздухѣ, словно порвался придушенный чѣмъ-то мягкимъ.

Мы вошли въ каюту; окно ея было заткнуто какимъ-то журналомъ или книгой, и пока онъ входилъ и запиралъ и замыкалъ за собою дверь, въ каютѣ было совершенно темно. Когда онъ отошелъ отъ двери, я слышалъ, какъ онъ вздохнулъ тяжело, глубоко и протяжно, мучительно протяжно сквозь плотно стиснутые зубы, и затѣмъ поставилъ свой глухой фонарь на диванъ.

Она лежала съ широко раскрытыми глазами и правая рука ея, обнаженная до плеча, свѣсилась съ края постели; ея золотистыя волосы, которыми она такъ любила играть по цѣлымъ часамъ, были распущены и разсыпались по плечамъ и по подушкѣ. Она лежала вытянувшись, красиво и томно, почти совершенно въ той позѣ, въ какой всѣ мы сотни разъ видѣли ее на палубѣ въ ея парусиновомъ креслѣ. Почти, но не совсѣмъ: теперь она была мертва…

Я не знаю, что онъ съ нею сдѣлалъ, но она была совершенно мертва; никакихъ знаковъ насилія или борьбы не было видно ни на ней, ни въ каютѣ. Мнѣ стало жутко отъ сознанія, что она мертва, и я стоялъ и смотрѣлъ, не двигаясь съ мѣста, не шевелясь, совершенно окаменѣвшій съ глазами, неподвижно устремленными на ея бѣлую обнаженную руку, свѣсившуюся съ края постели, на слегка вздернутую верхнюю губу и смотрѣвшія въ пространство, широко раскрытые глаза. И то, что я видѣлъ, казалось мнѣ невѣроятнымъ; я никакъ не могъ освоиться съ мыслью, что она мертва— что передо мной трупъ. Я не могу сказать, чтобы я испытывалъ страхъ или ужасъ, нѣтъ, но я чувствовалъ, что мнѣ давило горло, точно спазма, невыразимо острое чувство жалости. Я стоялъ и глоталъ слюну — или слезы, подступившія къ горлу, не знаю… И вдругъ у меня явилось такое чувство, будто эта женщина была моя близкая, родная, любимая, и словно это мое волненіе и жалость раскрывали передъ ней, даже мертвой, всю мою душу.

— Принимайся за работу! — строго, но спокойно и повелительно промолвилъ командиръ, взявъ меня за локоть своими цѣпкими, какъ желѣзныя клещи, пальцами, и толкнувъ меня впередъ.

— Я никогда не дѣлалъ этого дѣла раньше, — сказалъ я почти шопотомъ.

Я весь горѣлъ отъ какого-то страннаго, необъяснимаго волненія. Я смотрѣлъ на нее и не могъ себя увѣрить въ томъ, что она мертва. Но въ слѣдующій моментъ я пришелъ въ себя, почувствовавъ желѣзныя тиски его пальцевъ, снова впивавшіеся въ мою руку; я сдѣлалъ нѣсколько торопливыхъ порывистыхъ движеній, развернулъ свою штуку парусины, надѣлъ наперстокъ и сталъ вдѣвать нитку въ иглу. Но когда я собирался прикоснуться къ ней, командиръ грубо отстранилъ меня, и самъ наклонился надъ ней. Мнѣ показалось, что я уловилъ слабое движеніе ея длинныхъ шелковистыхъ рѣсницъ; но, нѣтъ, — онѣ шелохнулись отъ его дыханія. Онъ тяжело дышалъ, и потъ крупными каплями выступалъ у него на лбу. Онъ долго держалъ фонарь передъ самымъ ея лицомъ, и свѣтъ его падалъ такъ рѣзко, что была минута, когда мнѣ показалось, будто оно вдругъ еще больше поблѣднѣло, и стало еще болѣе мертвенно спокойнымъ. Его черты оставались попреж-нему окаменѣлыми, какъ й всегда. Въ нихъ не было видно ни его страшной душевной муки, ни сожалѣнія, ни угрызеній совѣсти?

Наконецъ, онъ приподнялъ ее, бережно, почти любовно, а я обернулъ ее парусиной.

Не могу сказать, сколько времени прошло пока мы положили обратно на кровать этотъ сѣрый парусиновый тюкъ, а также не могу припомнить какого рода мысли проносились у меня въ головѣ въ то время, какъ я сшивалъ парусину. Я едва сознавалъ, что дѣлаю, и механически прогонялъ иглу сквозь парусину. Когда я кончилъ, командиръ коротко приказалъ:

— Ну, а теперь иди въ свою мастерскую и ложись спать. — Онъ не просилъ и не приказывалъ мнѣ молчать и не грозилъ мнѣ ничѣмъ.

Едва передвигая ноги, я поднялся по лѣстницѣ каютъ-кампаніи на палубу. Здѣсь ничего не измѣнилось. Все попрежнему мертвенно тихо и неподвижно; паруса также висѣли безсильно вдоль рей и мачтъ. Кругомъ стояла та же удушливая жара безвѣтренной тропической ночи, словно надъ міромъ тянулось гнетущее, мертвое междувременье, продлившееся до безконечности. Это мертвый штиль породилъ и вызвалъ всю эту страшную драму. Это чувствовалось всѣми; смерть какъ будто носилась въ воздухѣ и подстерегала свои жертвы. Въ бурную погоду ничего подобнаго никогда бы не могло случиться.

На другой день, ровно въ полдень, мы опустили ее въ море, и она осталась позади, настолько позади, насколько теченіе могло отнести наше судно въ это ужасное затишье. Командиръ взялъ у эконома библію, и, стоя надъ ней, читалъ стихъ за стихомъ голосомъ ровнымъ, какъ корабельный киль, сильнымъ, увѣреннымъ и спокойнымъ. Онъ былъ поистинѣ хозяиномъ на всемъ этомъ обширномъ горизонтѣ; здѣсь онъ былъ и обвинитель, и судья и вершитель своего приговора. Онъ стоялъ на глазахъ у всѣхъ, и читалъ стихъ за стихомъ изъ священнаго писанія благоговѣйно и проникновенно. И хотя не было на суднѣ ни одного человѣка, который не зналъ бы, что онъ убилъ ее, не зналъ этого такъ же вѣрно, какъ зналъ я, — всѣ мы стояли чинно вокругъ безъ шапокъ и слушали его съ такимъ же благоговѣніемъ, какъ слушали бы всякую другую церковную службу. Когда ему встрѣчались мѣста, говорившія о томъ, что мертвые не возвращаются или, что Господь воздастъ каждому по дѣламъ его, или, вообще, упоминавшія о томъ, что могло относиться и къ его поступку, голосъ его ни разу не дрогнулъ, и онъ ни разу не замялся и ничѣмъ не проявилъ волненія или смущенія. И это не было лицемѣріемъ; ему не было надобности скрывать что-нибудь: все было ясно для всѣхъ, — онъ это зналъ. А теперь онъ исполнялъ тотъ послѣдній долгъ, который исполняютъ всѣ люди, молясь о душѣ усопшаго, — моряки съ особеннымъ усердіемъ. Онъ напутствовалъ ее, какъ напутствовалъ бы каждаго изъ насъ, умершаго въ морѣ. Глаза его были устремлены на сѣрый тюкъ, зашитый въ парусину, неподвижно лежавшій на желтой доскѣ, но руки человѣка, державшаго конецъ этой доски, дрожали, словно отъ непомѣрнаго напряженія, словно на ней лежалъ громадный грузъ, подъ тяжестью котораго слабѣли его члены — и самъ онъ отворачивалъ свое лицо отъ этого сѣраго тюка, будто смотрѣть на него у него не хватало духа.

А человѣкъ, которому досталось держать эту доску, былъ Рослый Антонъ. И пока командиръ читалъ, звучно и нараспѣвъ, какъ настоящій священнослужитель всѣ, какъ будто затихли и замерли; слышалось только тяжелое дыханіе, видѣлись смущенные и безмолвно сочувственные лица людей, дивившихся этой нечеловѣческой силѣ въ одинокой борьбѣ гордой души со всѣмъ окружающимъ и со всѣмъ, что бушевало въ ней самой. Командиръ читалъ мѣрно, не останавливаясь, но каждый разъ, когда онъ дочитывалъ стихъ, онъ поднималъ глаза на Рослаго Антона, какъ бы желая этимъ подчеркнуть, что онъ читаетъ, главнымъ образомъ, для его вразумленія.

Подъ конецъ чтенія Антонъ смѣнился съ кѣмъ-то и, передавъ конецъ доски другому, отошелъ въ сторону. Онъ стоялъ у бизань-мачты, прислонившись къ ней довольно небрежно, и, какъ видно, мало думалъ о молитвѣ. Онъ, повидимому, безцѣльно игралъ канатомъ, и все же мнѣ приходило на мысль, что онъ это дѣлалъ не спроста. Мнѣ казалось удивительнымъ, чтобы этотъ человѣкъ такъ разомъ выдохся, и, запустивъ свой ножъ въ командира безуспѣшно, вдругъ покорился и смирился передъ этимъ сильнымъ и жестокимъ человѣкомъ.

Но онъ не выдохся! Заноза еще сидѣла въ его душѣ, и когда тѣло опустили въ море, я видѣлъ, какъ онъ присѣлъ на корточки, поднялъ и снялъ канатъ съ брасшпиля — и почти въ тотъ же моментъ громадная, тяжелая петля пролетѣла въ воздухѣ, обхватила плечи командира и сползла ниже, прикрутивъ ему руки къ туловищу. Затянувъ петлю какъ можно туже, Рослый Антонъ сталъ шагъ за шагомъ, перебирая канатъ рука за руку, приближаться къ командиру.