Мир приключений, 1918 № 01: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Командиръ сидѣлъ въ каютъ-компаніи совершенно одѣтый и пилъ кофе. Онъ представлялъ собою въ эту минуту довольно жалкую фигуру — въ засаленной фуражкѣ, сдвинутой на затылокъ, и потертой заношенной курткѣ, облекавшей его длинное костлявое тѣло. Противъ него сидѣлъ его старшій лейтенантъ, — человѣкъ уже старый и уживчивый, какъ морской песъ, привыкшій всегда поджимать хвостъ.

— Форъ-марсъ снесло сэръ, — доложилъ я.

На это командиръ только молча кивнулъ мнѣ головой въ знакъ того, что онъ слышалъ, и постав илъ свою чашку на столъ съ какимъ-то удивительно страннымъ выраженіемъ въ лицѣ. Казалось, будто онъ почувствовалъ какое-то облегченіе.

— Нѣтъ смысла бѣжать отъ того, что суждено, — сказалъ онъ, — все равно не убѣжишь.

Судно кидало изъ стороны въ сторону. Временами оно какъ будто вздрагивало всѣмъ корпусомъ, когда зарывалось слишкомъ глубоко носомъ. Командиръ, видя, что его чашкѣ грозитъ бѣда, поспѣшилъ спасти ее, взявъ со стола, и другой рукой подперъ свой небритый подбородокъ.

— Я говорю, что отъ судьбы не уйдешь, мистеръ, — обратился онъ снова къ своему помощнику, какъ-то особенно грозно крикнувъ эти слова, такъ что тотъ съ испуга даже вскочилъ со своего мѣста.

— Совершенно вѣрно; сэръ — отозвался онъ, а я подумалъ про себя: «Отъ чего это онъ старается уйти? Отъ какой судьбы?»

— Когда море уляжется, — обратился онъ снова къ помощнику, — прикажите перевести судно на другой гальсъ; мы пойдемъ обратно въ Монтевидео.

И теперь онъ почему-то усмѣхнулся.

Придя снова въ Монтевидео, мы поставили новый форъ-марсъ и наскоро набрали новый, уже третій за это плаваніе экипажъ. На этотъ разъ даже и толстобрюхій парусникъ не захотѣлъ больше плавать на этомъ суднѣ, и когда наступила ночь, навязалъ себѣ на голову свой узелокъ, спустился по якорной цѣпи и отправился вплавь на берегъ. Ночь была лунная, и я долго слѣдилъ, какъ его жирныя бѣлыя плечи ныряли и бѣлѣли между волнъ. И вдругъ я почувствовалъ себя великой персоной. Если командиръ не найметъ другого парусника, такъ все это дѣло останется на моихъ рукахъ, а я съ нимъ справлюсь, я эго знаю. Такъ какъ я считался мастеровымъ, то, работая въ продолженіе дня, я всю ночь былъ свободенъ, не стоялъ на вахтѣ, не исполнялъ никакихъ работъ, не участвовалъ ни въ какихъ смѣнахъ и нарядахъ и спалъ по ночамъ, какъ баринъ, безпробуднымъ сномъ. А потому, случилось такъ, что я спалъ крѣпкимъ сномъ, когда мы въ третій разъ вышли въ Монтевидео. Нашъ кокъ, — у насъ былъ новый кокъ, американецъ, родомъ изъ Филадельфіи, — на другой день разсказалъ мнѣ все, что произошло въ эту ночную вахту, когда я спалъ.

А произошло нѣчто совершенно необычайное: нашъ командиръ привезъ съ собой на судно жену. И, какъ увѣрялъ кокъ, въ этомъ не могло быть никакого сомнѣнія, такъ какъ нашъ новый «стюартъ» (слуга, буфетчикъ) былъ свидѣтелемъ брачной церемоніи, состоявшейся на берегу. Командиръ совсѣмъ обезумѣлъ; онъ щегольски выбрился и причесался, надѣлъ мундиръ съ иголочки, воткнулъ цвѣтокъ въ петлицу и вообще велъ себя, какъ сумасшедшій — и все это ради этой маленькой женщины.

— Тамъ, на берегу, онъ положительно красивый мужчина, — говорилъ кокъ. — Но я никогда не видѣлъ его на берегу, и потому мое представленіе о немъ было совершенно иное. Однако, приглядываясь къ нему ближе, я готовъ былъ повѣрить, что онъ могъ быть красивъ и изященъ, потому что, при всей его грубости, въ его манерѣ и движеніяхъ было извѣстное благородство, сказывавшееся и въ походкѣ и въ осанкѣ этого человѣка. Несомнѣнно также, что онъ былъ много выше по образованію, чѣмъ большинство его товарищей по службѣ; я видѣлъ у него въ каютѣ книги, которыя большинству моряковъ были бы не подъ силу. Были у него и беллетристическія книги, которыя онъ читалъ днемъ вслухъ юнгамъ съ цѣлью нагонять на нихъ страхъ; впрочемъ, этотъ человѣкъ умѣлъ нагонять страхъ на всѣхъ насъ, даже читая намъ отрывки изъ библіи.

— И она тоже особа приглядная, — сказалъ кокъ, говоря про жену командира. — А вошла она на палубу, точно на крыльяхъ прилетѣла, до того у нея поступь легкая, плавная и неслышная. Я замѣтилъ, что она даже не протянула впередъ рукъ съ тѣмъ боязливымъ жестомъ, съ. какимъ зто обыкновенно дѣлаютъ женщины, входя или выходя изъ шлюпки.

Кромѣ того, было въ ней еще нѣчто странное, судя по тому, что говорилъ кокъ. Она, повидимому, знала одного изъ матросовъ, стоявшихъ на вахтѣ у штирборта. Этотъ громаднаго роста черномазый дѣтина, напоминавшій гориллу, явился на судно только наканунѣ вечеромъ. Онъ стоялъ, облокотись на кабестанъ, когда она проходила мимо. При видѣ его она разомъ остановилась и разсмѣялась какимъ-то страннымъ, почти беззвучнымъ злымъ смѣхомъ, и тотчасъ же оглянулась, желая убѣдиться, что командиръ еще не взошелъ на палубу и находился въ этотъ моментъ за бортомъ. Оглянувшись, она снова разсмѣялась, — разсказывалъ наблюдательный кокъ (увлекавшійся Бульверъ-Литтономъ), — опустила конецъ кружевного шарфа на грубую, волосатую, обнаженную до локтя руку матроса и тихонько провела этимъ концомъ шарфа по его рукѣ. Но тотъ не шевельнулся, не дрогнулъ, только взглядъ его былъ таковъ, что кокъ не умѣлъ подыскать для него надлежащаго опредѣленія, а сказалъ только, что ему стало жутко отъ него; взглядъ, во всякомъ случаѣ, не предвѣщалъ ничего добраго.

Но что было особенно важно, для меня лично, это то, что другого, паруснаго мастера у насъ на борту не оказалось, и такимъ образомъ я являлся полнымъ и единственнымъ хозяиномъ мастерской и настоящимъ мастеровымъ человѣкомъ на суднѣ.

Съ недѣлю или немного болѣе, все шло прекрасно. Мы дѣлали по шести узловъ въ часъ; вѣтеръ былъ легкій. Командиръ нашъ былъ спокоенъ и кротокъ, какъ овечка, потому что забавлялся своей новой златокудрой игрушкой. Никто его не узнавалъ; всѣ дѣла онъ возложилъ на своего помощника и большую часть времени проводилъ у себя въ каютѣ. Къ возлюбленной своей онъ относился спокойно и сдержанно.

Молодая женщина, напротивъ, почти все время пребывала на палубѣ, по возможности не заглядывая въ душную командирскую каюту. Она любила сидѣть на солнышкѣ и наблюдать за работой матросовъ, ради которыхъ она распускала свои золотыя кудри по спинѣ и по плечамъ, потому что принадлежала къ числу созданій, кокетничающихъ съ каждымъ живымъ человѣкомъ; эта златокудрая женщина не имѣла жалости ни къ кому изъ этихъ несчастныхъ безмолвныхъ существъ, и, казалось, зло издѣвалась надъ ними.

Ее, повидимому, забавляло то, что всѣ на суднѣ волновались, когда она высовывала изъ-подъ края подола свою щегольски обутую маленькую ножку, или прикладывала къ щекѣ длинную прядь мягкихъ золотистыхъ кудрей.

Мало-по-малу создалось какое-то молчаливое соревнованіе между всѣми нами — еъ томъ, кому она подаритъ лишній безпечно-чарующій взглядъ водянисто-зеленыхъ, какъ будто безучастныхъ и разсѣянныхъ глазъ или же мимолетную улыбку, небрежный кивокъ, усмѣшку, — словомъ всѣ тѣ коварные снаряды, которыми она, какъ скрытая батарея, бомбардировала насъ поочередно съ невозмутимымъ спокойствіемъ. А тѣ изъ насъ, что лазили по вантамъ, старались всячески удивить ее и своею смѣлостью, и ловкостью, и чисто-обезьяньими продѣлками. Даже самую обычную работу мы не могли исполнить безъ какого-нибудь показного фокуса. Все то время у насъ не выходила изъ ума мысль, что она смотритъ на насъ, и надо себя показать молодцами.

И всякій разъ, когда тотъ рослый черномазый матросъ работалъ гдѣ-нибудь въ снастяхъ, она стояла, опершись на перила, и смотрѣла на него своимъ равнодушно насмѣшливымъ взглядомъ. Это былъ лучшій матросъ своей вахты, и ему всегда приходилось крѣпить снасти; и если онъ бывало за работой затянетъ какой-нибудь припѣвъ, она тотчасъ же передразнитъ его. Онъ напоминалъ большого сердитаго пса, который всегда про себя рычитъ и на людей исподлобья смотритъ; на нее же онъ даже и взглянуть никогда не хотѣлъ; ни съ кѣмъ изъ своей вахты онъ никогда не разговаривалъ. Звали его Рослый Антонъ, но никто на всемъ суднѣ не зналъ его, ни чего-либо о немъ. Только вдругъ какими-то судьбами стали поговаривать о томъ, что записался онъ на судно будто бы именно изъ-за нея.

Она же эта, маленькая златокудрая женщина, не боялась рѣшительно никого — ни даже самого командира, и, повидимому, совершенно не считалась съ нимъ. Я полагаю, что она даже и не подозрѣвала, какимъ горящимъ пламеннымъ центромъ она являлась здѣсь на суднѣ, какою могучей силой она была въ этой томительно однообразной обстановкѣ. Она была, очевидно, изъ тѣхъ, которые не видятъ ничего дальше гладкой и ровной поверхности воды, никогда не заглядываютъ вглубь и скользятъ равнодушнымъ взглядомъ по всему, что ихъ окружаетъ. Мы же, всѣ до единаго, жадно слѣдили за каждымъ ея мимолетнымъ жестомъ и движеніемъ, говорили только о нѣй и всѣми силами старались вывѣдать что-нибудь о ней у Рослаго Антона, который несомнѣнно зналъ ее и кое-что изъ ея прошлаго; но это никому не удавалось.

И вотъ въ тихую свѣтлую ночь, во время томительно скучной ночной вахты, кто-то сказалъ о ней нѣчто такое, чего бы не слѣдовало говорить.

Я посмотрѣлъ въ этотъ моментъ на Рослаго Антона. Онъ какъ разъ работалъ у руля, обхвативъ одной рукой кисть другой руки, — и мнѣ показалось, что это замѣчаніе не особенно задѣло его. Съ минуту онъ какъ будто что-то обдумывалъ, затѣмъ разомъ выкинулъ впередъ свою руку такимъ неожиданнымъ порывистымъ движеніемъ, что, казалось, это не стоило ему ни малѣйшаго усилія. Но человѣкъ, которому онъ нанесъ этотъ неожиданный ударъ, разомъ свалился въ кучу, какъ прорвавшійся парусъ, и остался лежать на палубѣ безъ признаковъ жизни; всѣ мы думали, что свѣтъ навсегда выкатился у него изъ глазъ.

— Кто еще посмѣетъ? — грозно прорычалъ Рослый Антонъ.

Но желающихъ его угощенія больше не нашлось, и Рослый Антонъ стоялъ въ глубокомъ раздумьѣ, безсознательно вертя и играя своимъ большимъ складнымъ ножомъ, въ то время какъ остальные лили воду на безчувственнаго товарища.

— Мертвый штиль наступаетъ, — мрачно вымолвилъ Рослый Антонъ. — Помяните мое слово, это мертвый штиль.

Онъ зналъ, чѣмъ это намъ грозило, и потому и въ голосѣ его, и въ словахъ слышалась какъ бы скрытая угроза.

И мертвый штиль дѣйствительно наступилъ, какъ онъ предрекалъ. Паруса безпомощно повисли на своихъ реяхъ, и кровь словно сгустилась у насъ въ жилахъ. Желѣзныя и другія металлическія части судна раскалились отъ нестерпимаго зноя; солонина въ боченкахъ начала тухнуть, вода въ бакахъ стала загнивать, а настроеніе у людей стало до того портиться, что по прошествіи недѣли у насъ на суднѣ не оставалось ни одного здороваго нерва, ни одного нормальнаго фибра. Помощникъ командира вытащилъ каменныхъ Угодниковъ и Святителей, на обязанности которыхъ лежитъ выручать моряковъ въ подобныхъ бѣдахъ и невзгодахъ; но люди тяжело принимались за молитву; никто не проявлялъ искренняго усердія, у всѣхъ какъ будто мозги отяжелѣли и языкъ не хотѣлъ ворочаться. Они какъ будто утратили даже всякій интересъ къ тому, что происходило на кормѣ.

Только одна жена командира ни въ чемъ не измѣнилась и не утратила интереса ни въ чемъ; точно мертвый штиль былъ ея родной стихіей. Она любила печься на солнцѣ, растянувшись въ складномъ парусиновомъ креслѣ, подъ тентомъ, и, словно любуясь стройными линіями своего тѣла, предавалась лѣнивой нѣгѣ, протянувъ ножки въ сторону безбрежнаго горизонта. Зрачки ея глазъ даже въ эту томительную жару были такъ же проницательны, какъ всегда, особенно когда она смотрѣла на кого-нибудь своимъ насмѣшливымъ прищуреннымъ взглядомъ. Въ ней было что-то напоминающее тигрицу или, вѣрнѣе, пантеру, что-то чисто-кошачье въ ея движеніяхъ и манерѣ, что-то вкрадчивое, нѣжащее, ласкающее и вмѣстѣ коварное. И почти весь день она проводила въ полномъ бездѣйствіи, лѣниво и разсчитанно, какъ мнѣ казалось, играя своими густыми золотыми кудрями, то приглаживая ихъ, то стягивая ихъ къ подбородку и прикладываясь нѣжной щекой къ ихъ золотистымъ прядямъ, то разсыпая ихъ по спинѣ и плечамъ. Казалось, она была воплощеніемъ этого ужаснаго штиля.