Так любят люди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Спрашивают, виновато глядя:

— А сколько вам лет?

Другие смотрят на тебя в метро, явно раздумывая — не уступить ли место. Еще не уступают пока, но уже раздумывают.

И когда ты заходишь в ночной клуб, другие глядят на тебя с некоторым удивлением: что здесь надо этому папаше?

Это гаишник вздыхает, как бы сочувствуя:

— В вашем возрасте надо быть осторожней…

Это все они, они, они! Другие!

Ты живешь в стране, где старость — это вина, за которую надо оправдываться. «Несмотря на свой возраст, он снял хорошее кино…», «Преклонный возраст не мешает этому человеку придумать и возглавить новый бизнес-проект…» «Безусловно, что авария произошла по вине водителя преклонного возраста…»

А внутри тебя этого ничего нет.

Ну да — я полысел. Ну да — одышка иногда. Ну да, прогуливаясь с девушкой по парку, я хочу как можно быстрее оказаться в ресторане.

И что? Это ерунда все.

У льва нет часов. И даже у мерзкого таракана нет. И у волка.

Как там в «Маугли»? Акела промахнулся. Все. Промахнулся — значит, обессилел, обессилел — значит, состарился. И все. Нет никаких часов. Нет никакого времени. Сроков там. Нет этого ничего.

А у людей? Ну, ударил мне полтинник, и все вокруг начинают: «Нормально! В пятьдесят лет жизнь мужика только начинается! Полтишок — это не возраст! Крепись, мужик, ты еще свое покажешь!»

Сочувствуют. Двадцатилетним не сочувствуют, а мне — пожалуйста.

И они — тоже. Женщины.

А между прочим, в пятьдесят лет у мужика вариантов куда больше, чем в двадцать. В двадцать — что? Ты интересен практически только ровесницам, тем, кому от восемнадцати до двадцати пяти. Бывают исключения, но это — лишь исключения.

А в пятьдесят? Назад лет двадцать пять отсчитать — легко, целое море возможностей. Не говоря уже о тридцатилетних и сорокалетних. Да и на ровесниц, и на тех, кто чуть старше, тоже бывает приятно посмотреть.

Но ведь эти все, которые снаружи, долбят, они же додолбят. У них, у дятлов, не болит голова, а у тебя…

Как бы ты ни делал вид, что игнорируешь все эти сочувствия, они же в мозг попадают все равно. И — да: ты не чувствуешь старости, но старость чувствует тебя, зовет, влечет своими сухенькими руками и дряблой кожей, манит…

И тогда из тебя выходит победительность, выдавливается по капле. И тогда лысина — это уже не признак мужественности, а признак старости.

И что тебе делать, нестойкому? Любовный азарт ты меняешь на любовную мудрость.

Раньше было: вон какая — схвачу, заверчу, азартом возьму, заговорю, не упущу.

А теперь: ну какая? Такая же… Почему бы и нет? А почему бы и да? Что, не видали таких, что ли? Можно, конечно, заговорить, а можно — мимо пройти. Какая разница…

Все равно она — это не Она. И чего тогда? Да нечего и рыпаться. Сиди себе тихо, старей потихонечку.

И это ведь не твое все. Это привнесли в тебя. «Люди, годы, жизнь» — как писал один ныне почти забытый классик.

Оно, внешнее, побеждает потому именно, что нет у тебя сил с ним бороться. И азарта. А значит, желания.

А если желания нет — ничего сделать невозможно. Пыжиться — это пожалуйста, а сделать нельзя.

Вот так ты и живешь. Лет с сорока пяти. Может, позже. Но с пятидесяти точно. И летят в тебя все эти стрелы старости со всех сторон.

Ты их отметаешь поначалу, отбиваешь. Но стрел все больше, а азарт все меньше, и ты — не лев, не волк и тем более не таракан, и у тебя есть часы, которые почему-то с каждым годом тикают все быстрей и быстрей.