— Может быть, он взял отпуск? — шучу я, — А когда вернется, наведет порядок?
— Было бы неплохо, — она робко улыбается.
Мы сидим на диване в моей гостиной, и разговариваем ни о чем. Она закинула ноги на кресло — мешок. Когда она его увидела, она долго хохотала.
— Почему розовый?
— Не знаю. Просто захотелось.
— Господи, он смотрится здесь, как слон в посудной лавке.
— Зато оживляет интерьер, — я тоже смеюсь.
— Не то слово.
Я смотрю на нее, на ее темные волосы, собранные нелепым пучком на макушке. В них воткнута моя золотая ручка Паркер. Она всегда была моей любимой. И она отлично сочетается с темными волосами Даны.
Она одета в простые джинсы, небрежно потертые, словно им не один десяток лет. В белую майку, которая не скрывает ее татуировок. Надпись на правом предплечье, на ключице с той же стороны фраза Шекспира «Не знает юность совести упреков» и несколько крошечных птиц, словно улетающих с левого плеча.
— Я всегда мечтал о татуировке, — неожиданно для себя признаюсь я.
— Почему не сделал? — она с интересом смотрит на меня, как будто я мамонт.
— Не знаю, — пожимаю плечами, — Как — то не довелось.
— Что бы ты сделал?
— Не знаю. Может быть, ты посоветуешь, что — то?
— Ну, я тебя не очень хорошо знаю. Я бы сделала какую — нибудь надпись. Чтобы она напоминала тебе что — то важное.
— Сможешь придумать?
— Я? — она вскидывает брови и, вдобавок, складывает губы бантиком.
— Ты.
— Попробую. И ты сделаешь? — Дана чуть прищуривается.
Не верит, что я говорю искренне.
— Да.
— Серьезно?
— Абсолютно, — я улыбаюсь.
— Тогда придумаю, — она тоже улыбается, — Но я пойду с тобой, чтобы ты не струсил.
— Ты думаешь, что я могу струсить? — я смеюсь.
— Ну, когда я заставляла тебя надеть ролики, ты был готов сбежать.
— Нет, это не правда, — я мотаю головой и поджимаю губы.
Трусом я никогда не был.
— Правда. Ты был напуган, как мальчишка. У тебя на лице все было написано, — она смеется, потом замолкает, и хмурится, — Неужели для тебя так страшно открывать вид делать что — то новое?