Короли Кипра в эпоху крестовых походов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

III. Социально-экономические причины были в крестоносном движении всегда второстепенны и скорее сопутствовали ему, чем наоборот. Желание завоевать новые земли, пополнить казну, обогатиться за счет грабежа завоеванных народов — естественная цель любой войны в эпоху средневековья. Для этого не обязательно было отправляться в столь далекие дорогостоящие экспедиции без гарантий возврата вложений в них, каковыми были крестовые походы. Проблемы нехватки земель или продовольствия всегда вполне решались и за счет соседей. Ради столь приземленных целей никогда не поднималась вся Европа. Подобные задачи, что неудивительно, не могли затронуть чувства всего европейского населения.

Главными не были ни земельный голод (особенно на севере Франции) ни утвердившийся здесь принцип майората, согласно которому недвижимость могла наследоваться только старшими сыновьями, которые, как долго считалось в историографии, заставляли младших самих искать пути удовлетворения их потребностей в землях. Завоевания, действительно, давали прекрасный шанс решить эту проблему; возможность же объединить христианский долг с приобретением земли на Юге в благоприятных климатических условиях была особенно привлекательна. Однако, современные исследования показывают, что в то далекое путешествие отправлялись прежде всего старшие члены семей. Младшие, к их великому огорчению, оставались «на хозяйстве», ибо честь прославить семью выпадала сначала старшим.

Не способствовали спокойной жизни в Европе в конце XI в. проблемы, доставляемые природой. Накануне Первого крестового похода по странам прокатились голод и болезни, связанные с так называемыми «семью тощими годами». Невысокий уровень агрикультуры, с одной стороны, и увеличение численности населения — с другой, не давали возможности справиться с трудностями, поставили на грань обнищания не только простой народ, но, по словам хронистов, даже феодалов[31]. Голод — далеко не последняя причина, которая побуждает человека бросить свой дом, тронуться с места (ибо многим нечего было терять) и искать возможность выжить в других землях. Наверное, не случайно Первый крестовый поход был и самым массовым и самым стихийным. Никогда более не приходила в движение вся Европа, никогда более крестоносная идея не занимала настолько умы простого народа. На фоне бедствий, голода, болезней и несчастий, когда, казалось, все проблемы слились воедино, особое впечатление должны были произвести рассказы паломников о Земле Обетованной, о ее богатствах и изобилии. Волей-неволей европейцы обращали все больше свои взоры на Восток в надежде на выживание. Человек, лишенный всякой гарантии не только для своего имущества, но и для собственной жизни, лихорадочно искал новые пути решения проблем и новые выходы из кризиса. Однако голодом и разорением можно объяснять массовость лишь Первого крестового похода, но не последующих: ведь вне зависимости от голода крестовые походы продолжались на протяжении нескольких веков.

IV. Наконец, далеко не последнюю роль в проведении крестовых походов, а в психологическом отношении, пожалуй, первостепенную, сыграло истинное религиозное рвение, религиозная экзальтация воина-крестоносца, его искренняя вера в то, что он ведет Священную войну за освобождение Гроба Господня, и через свои деяния, свои помыслы очищается и спасает свою душу. Крестовые походы дали тот новый ориентир в жизни, который был столь необходим — возможность достижения «Божьего мира», и новую цель в жизни — освобождение Гроба Господня. Появилась и новая сила — армия крестоносцев, «войско Господне». Святой Крест стал оружием, приносящим победу.

Итак, политика папства, красочные рассказы паломников о Святой Земле, социально-экономические проблемы разжигали огонь истинного религиозного чувства, которое было присуще средневековому человеку в принципе. Совокупность и сложное переплетение различных факторов бытия феодальной Европы XI в., различных проблем, религиозных верований, настроений и мировоззрений получили в области идеологии религиозную форму «Священной войны», а в области политики — форму крестового похода. Экспедиции крестоносцев, по сути своей не являвшиеся чем-то новым, если рассматривать их только как завоевательные войны, стали новым типом войны в истории Средневековья. Это не была обязательная феодальная служба. Это была «добровольная» война, т.е. это был исключительно добровольный акт покаяния и самопожертвования во имя Господа; каждый заключал договор с самим Христом («negotium Christi») и зависел исключительно от него. Крестовые походы оказались снадобьем, нарушившим размеренное течение жизни тогдашней Европы, деянием, открывшим новый период в истории и культуре средневековой Европы.

Выше мы коснулись причин возникновения крестоносного движения в Западной Европе. А что же Византия? На первый взгляд кажется странным, что христианская страна не только не приняла крест, но и с большим опасением и даже враждебностью отнеслась к крестоносцам, хотя, безусловно, иногда она пыталась использовать крестоносное войско в своих политических интересах. В чем же дело, в отличиях дипломатической линии Византии, в страхе, что крестоносцы — эта рыцарская вольница — окажутся на ее территории, или же имели место причины религиозного и идеологического характера, не позволявшие византийцам принять крест? Дело в том, что борьба с неверными была постоянной, насущной проблемой для Византии. В силу своего географического положения империя вот уже несколько столетий воевала с мусульманами: персами, арабами, турками-сельджуками. Вряд ли Византию можно было зажечь кличем «На Восток!» Для византийца Восток — это не далекая и неведомая благодатная земля. Это его собственная земля, хорошо ему знакомая и воспринимаемая как своя, родная, но лишь временно утраченная.

Кроме того, по-другому устроенное государство, поземельные отношения, несхожие с западными, заставляли сыновей земельных магнатов стремиться не на войну, не на завоевание новых земель, а в столицу, чтобы занять выгодное место при дворе, ибо только там можно было сделать государственную карьеру и разбогатеть. Таким образом, смысл жизни византийцу виделся иным, чем западноевропейскому рыцарю. Другая, чисто практическая, банальная проблема: Византия к началу Первого крестового похода просто не имела ни материальных, ни физических сил, чтобы присоединиться в конце XI в. к крестоносцам. Однако император Византии Алексей I Комнин усмотрел для себя возможность использовать западноевропейских рыцарей, коль скоро они появились на его территории, и их руками возвратить себе утраченные земли в Малой Азии.

Что касается страха Константинополя перед рыцарской вольницей, то эта причина тоже существовала. В начале правления Алексея I Комнина (1081–1118) из византийской столицы действительно прозвучал призыв к Западу о помощи против турок-сельджуков. Но Алексею I удалось справиться с трудностями, и к началу Первого крестового похода огромное войско помощников из европейских рыцарей на византийской земле было уже не нужно. Для жителей византийской столицы эти грубые люди, расположившиеся лагерем под стенами Великого города, были крайне неприятны. Всегда существовало также и предубеждение западноевропейцев против Византии. Требование Алексея I к рыцарям принести ему присягу верности и более чем холодный прием, оказанный крестоносцам в Константинополе, еще более усилили эти чувства и вселили дискомфорт в души тех, кто, по их собственному убеждению, пришел «спасать» восточных христиан. Итак, начало эпохи крестовых походов не служило добрым предзнаменованием хороших отношений между Византией и Западом.

Есть еще одна, может быть самая важная причина, удалившая Византию от крестоносцев. Эта причина — религиозного характера. В Византии была отличная от западноевропейской концепция (не социальная, а именно религиозная), определявшая отношение к воителю как таковому. Эта концепция базировалась на учении Василия Великого. Воин в силу своей профессии не может не убить. Он обязан повиноваться приказу, и убийцей он не считается. Но воин, даже если он ведет борьбу с неверными, не получает ореол святости. Смерть в бою не рассматривалась как мученичество. Борьба против неверных была жизненно необходима, но не более того. Профессия воина не была окружена такой романтикой и уважением, как на Западе. Василий Великий призывал бывших воинов к трехгодичному отшельничеству и покаянию. Византийский священник вообще не мог взять в руки оружие и стать воином. Поэтому образование духовно-рыцарских орденов, подобных западноевропейским, было в Византии абсолютно невозможно.

Западноевропейская идеология крестовых походов базировалась скорее на учении св. Августина, который вполне допускал, что война может вестись по изволению Бога. Для крестоносца «Священная война», которая проводилась в интересах церкви, давала «средства к спасению», а потому она была позволительной, законной и даже желательной[32]. Что же касается Византии, то невозможно не согласиться с утверждением М. Балара, что «религиозный идеал крестовых походов был совершенно непонятен на греческом Востоке, который игнорировал идею священной войны... Взятие Константинополя латинянами в 1204 г. стало результатом этого взаимного непонимания». Именно Византия, а не исламский мир, в конце концов, оказалась жертвой крестоносцев[33].

Завоевание крестоносцами Константинополя в 1204 г. оказалось поворотным событием для всего последующего крестоносного движения. В сознании европейцев произошел глубокий перелом. Подсознательное ощущение вины за невыполненный долг, за обет, данный Богу, порождает лихорадочный поиск объяснений и оправданий содеянного. С особой силой в крестоносной литературе зазвучал «троянский миф» о коварных и жестоких греках, принесших так много зла и страданий предкам европейцев троянцам[34] и победивших их не в открытым бою, а с помощью предательства и обмана. Взятие и разорение Константинополя, таким образом, является воздаянием грекам за их грехи, измену, коварство, высокомерие и т.п. «Троя принадлежала нашим предкам, — передает слова одного из крестоносцев Робер де Клари, — а те из них, кто уцелел, они (Эней — С. Б.) пришли оттуда и поселились в той стране, откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы поэтому и прибыли сюда (в Константинополь — С. Б.), чтобы завоевать землю»[35]. Подобную же позицию высказывает Гюнтер Пэрисский: завоевание Константинополя — естественный реванш за несправедливость греков по отношению к троянцам[36]. Обвинение византийцев в схизме становится прекрасным дополнительным аргументом для доказательства правомерности захвата Константинополя крестоносцами. Эпистолярный натиск апологетов не канул в Лету, и в XIV–XV вв. большинство латинских авторов, писавших о крестовых походах, считали, что обращение в католицизм схизматиков-греков было едва ли не более важным делом крестоносцев, чем борьба с неверными[37]. Таким образом, после завоевания крестоносцами Константинополя в 1204 г. в идеологию крестоносного движения вносятся концептуальные «поправки». Апостольский престол, а за ним и все будущие участники крестовых походов раздвигают границы для ведения «Священной войны». Отныне врагами веры мыслятся далеко не только неверные мусульмане, захватившие Гроб Господень, но и любой, кого объявят врагом католической церкви: схизматики-греки, еретики внутри Европы, язычники в Прибалтике, мусульмане на Пиренеях или в Северной Африке. Если «плюралистическое» видение задач крестоносного движения существует, то свое начало оно берет именно в 1204 г.

В XIII–XV вв. крестоносцы, поселившиеся на Востоке, родившиеся здесь и обретшие здесь для себя вторую родину, стали более прагматично относиться к идеям крестовых походов. Никто уже не ставил перед собой великих задач завоевания земель и образования новых государств. Период XIV–XV вв. принято называть эпохой «поздних крестовых походов» (как указано, термин «поздние крестовые походы» или «крестовые походы в позднее Средневековье» вводится в научный оборот еще в конце XIX в. и полностью принят и обоснован в современной историографии[38]). Поворотным моментом в истории крестоносного движения стало завоевание мамлюками в 1291 г. Акры, последнего владения латинян в Сирии. Падение континентального оплота заставляет латинян Ближнего Востока ретироваться западнее, прежде всего на Кипр, и как бы отделить себя от мамлюков морем, на котором они еще чувствовали свое превосходство и которое обеспечивало им относительную безопасность. Падение Акры отнюдь не означает окончания крестоносного движения и угасания крестоносной идеи в Западной Европе. Напротив, рубеж XIII–XIV вв. — период очередного переосмысления задач и выработки методов, которыми воспользуются в будущем для достижения целей поздних крестовых походов.

Наступление мамлюков в 1260–1280-е гг. на владения крестоносцев в Сирии и особенно захват ими Акры в 1291 г. спровоцировали на Западе сильнейший всплеск эмоций и пропаганду организации новых крестовых походов против неверных. В многочисленных трактатах и памфлетах, буквально наводнивших Европу на рубеже XIII–XIV вв., предлагаются планы новых военных экспедиций на Восток: Таддеус Неаполитанский, свидетель осады Акры в 1291 г., призывает всех королей и принцев Западной Европы забыть о всяких распрях и собирать силы под руководством церкви ради спасения Святой Земли, которую он называет «нашим наследием». Францисканец Фиденцио Падуанский, канцлер папы Николая IV (1288–1292) и своеобразный эксперт по восточным делам при папской курии, призывает нанести по мамлюкам удар с моря. При дворе Филиппа IV Красивого многие авторы отстаивают право французской короны на руководящую роль в предстоящих крестовых походах на Восток. Особенно выделяются среди них юристы Пьер Дюбуа и Гильом де Ногаре, которые мечтают об объединении военных орденов под эгидой французского короля и об использовании их материальных ресурсов в крестовом походе. Экспедиция должна быть направлена не только против мусульман, но и против схизматиков-греков. После отвоевания Святой Земли следовало бы образовать новую восточную империю, которая объединила бы также земли султана Египта и Византии, и передать ее под власть Филиппа (V), сына Филиппа IV Красивого. Заодно они усматривают в крестовом походе оправдание действиям короля, взимавшего налоги с клира. Многие реалистично настроенные авторы, предлагающие планы крестовых походов, подчеркивают необходимость вовлечения в них итальянских морских республик (прежде всего Венеции и Генуи), от которых зависит финансирование экспедиции, транспортировка войска и обеспечение его продовольствием. Так, в 1292 г. Рамон Луллий ратует за участие итальянских республик в крестовом походе, который, однако, возглавить должны короли Франции, Кипра и Арагона. Однако основные надежды в победе христиан над врагами веры Рамон Луллий, уроженец Каталонии, поэт, философ, автор многочисленных политических трактатов, прекрасный знаток арабской литературы и языка, возлагал на миссионерскую деятельность католической церкви в мусульманских странах, на обращение магометан силой проповеди, а не оружия. План венецианца Марино Санудо Торселло, с которым он между 1309 и 1323 гг. неоднократно обращался и к папе, и к родной республике, и к Филиппу IV, (в короле Франции он видел естественного предводителя крестоносцев), также направлен на то, чтобы сокрушить могущество мамлюков. Но наряду с формированием сильной армии, прежде всего флота, и военными действиями, Санудо предлагает целый ряд экономических мер, необходимых для того, чтобы подорвать силы государства мамлюков и нанести ему ощутимый экономический урон. Он хочет развернуть направление торговых путей в Индию в обход мамлюкских территорий — через Киликийскую Армению и Центральную Азию; предлагает разводить шелковичных червей на территории Западной Европы, выращивать сахарной тростник и другие сельскохозяйственные культуры, закупавшиеся европейцами на рынках мамлюков; и наоборот, запретить вывоз из Европы на Восток «стратегических товаров» — строевого леса, металлов, зерна[39]. В конце XIV в. подробный план крупного паневропейского крестового похода представляет Филипп де Мезьер, подданный короля Франции, канцлер Кипра при Пьере I Лузиньяне и канцлер Франции при Карле V, неисправимый мечтатель, до конца своих дней (до 1405 г.) пытавшийся организовать военный орден — «Орден Страстей Господних». Филипп де Мезьер называет остров Афродиты «бастионом христианства на Востоке», сохранившимся на «обломках отчаянного благочестия». Делом первостепенной важности для всех правителей Западной Европы он считает защиту и помощь Кипру против турок и сарацин, и далее освобождение христианских святынь в Земле Обетованной. Войско крестоносцев, по его мнению, должно было пойти тремя путями: Венгрия, германский император, Тевтонский Орден должны направить войско через литовские земли в Константинополь и подавить могущество турок. Филипп неверно полагал, что Константинополь и Трапезунд, как Болгария и Сербия уже захвачены турками. На Юге короли Арагона, Португалии, Испании и Наварры должны завоевать Гранаду, а затем переправиться в Марокко и Тунис. Наконец, англичане, французы, народы Северной Европы, итальянцы должны плыть к Египту и Сирии, с одной стороны, и к Киликийской Армении — с другой. Все европейские правители должны были снарядить большое количество кораблей для войны, подобной той, какую вел его кумир, славный король Кипра Пьер I Лузиньян «во времена старого пилигрима»[40]. В начале XV в. о крестовом походе под эгидой крупных торговых республик мечтает критский купец Эмануэль Пилоти[41].

Не осталась в стороне и папская курия от всеобщего желания выступить против мамлюков и отомстить им за унижение, пережитое латинянами в Акре. Инициативу организации нового всеевропейского крестового похода берет на себя папа Николай IV. Начинается активная пропаганда, сбор средств, консолидация сил будущей экспедиции. Для большей слаженности действий крестоносцев и создания единого командования папа, как и теоретики при дворе Филиппа IV, предполагал объединить два главных крестоносных Ордена — тамплиеров и госпитальеров, но под эгидой не французского короля, а римской курии. Николай IV возлагает большие надежды на Карла II Анжуйского, короля Неаполитанского королевства и своего вассала, проча его в руководители предстоящего «passagium generale». Карл II, унаследовавший от своего отца Карла I Анжуйского претензии на иерусалимскую корону, сам был, несомненно, заинтересован в организации новой крупной экспедиции крестоносцев на Восток. В обстановке всеобщего возмущения завоеваниями мамлюков и подъема энтузиазма, намереваясь организовать крестовый поход против них, папство издает строжайшие запреты на всякую торговлю с мамлюками. Однако вскоре под давлением средиземноморского купечества, жизненные интересы которого остались в портах, подконтрольных мамлюкам, папство было вынуждено смягчить свою позицию и ввести запрет на вывоз из Европы уже названных нами «стратегических товаров»[42].

К концу XIII в. всем в Европе уже было очевидно, что в Азии поднялась новая грозная, не совсем понятная на Западе и традиционно враждебная мамлюкам сила — монголы. Папство пытается сделать империю Ильханов союзником в своей восточной политике и использовать ее против мамлюков Египта. При этом на Западе наивно полагали, что монголы, захватив Иерусалим, сами отдадут его в руки латинян. Однако в апреле 1292 г. Николай IV умер, и все его усилия по организации нового похода на Восток пропали. Христиане Запада так и не смогли договориться между собой. Такое впечатление, что каждый король, каждый правитель, каждый Орден претендовал на собственную великую роль в истории крестоносного движения. Крестоносцы Запада, как и их предшественники в конце XI–XII вв., так и не узнали, что такое единое командование и слаженность военных действий. Западные правители, как и прежде, оставались исключительно разобщены. Каждый действовал, как считал нужным, ибо единственным предводителем крестоносцев, а тем более коронованных крестоносцев, мог был только Господь. В конце XIII в., когда ситуация требовала принятия незамедлительных и скоординированных мер, организованность и дисциплинированность европейских крестоносцев мало отличались от той, которая была у их предшественников. Это была главная причина, по которой крестовый поход конца XIII в. так и не состоялся.

Итак, после падения Акры в 1291 г. латиняне Запада еще мечтали о возвращении Святой Земли собственными силами, они еще строили планы и писали на эту тему трактаты. Однако реальная крестоносная активность была невелика. Западноевропейские короли и принцы с армией, флотом, деньгами не спешили на Восток. Диспуты о необходимости начать широкое, от Киликии до Египта, наступление европейских рыцарей на мамлюков можно скорее назвать академическими.

Однако, оправившись от шока мамлюкских завоеваний, папство все же станет, как и прежде, реальным организатором небольших экспедиций, целью которых будет, прежде всего, защита христианских владений на Востоке. Особенно ярко эта роль папства проявилась при создании в 1334 г. военного союза средиземноморских государств против турецкой экспансии на Леванте, получившего в 1348 г. название «Священная лига». Она воплотила то, о чем упомянуто выше: в XIV в. папство по-новому формулирует задачи поздних крестовых походов. Не завоевание новых территорий, не отвоевание христианских святынь у неверных, а защита того, что было приобретено первыми крестоносцами и того, что осталось у латинян на Востоке. Для оказания поддержки латинским государям Востока папство на протяжении XIV–XV вв. не раз и не без успеха будет взывать о помощи ко всему христианскому миру. Апостольский престол не оставил и миссионерскую деятельность в греко-православных землях, хотя проводилась она уже не так активно, как прежде.

В XIV–XV вв. всплески эмоций на Западе были редки и кратковременны; энтузиазм, способный повести на Восток ради освобождения Гроба Господнего в целом заметно убавился. Планы отвоевания Иерусалима, освобождения Святой Земли если и возникали, то были скорее пропагандистскими лозунгами, мало связанными с реальными целями реальных экспедиций. В самой Европе активно развивались и крепли города, повысился жизненный уровень; у простого человека больше не было необходимости покидать свои дома, земли, семьи, чтобы искать лучшей доли, пустившись в почти безнадежные приключения. Ушли в прошлое причины, которые изначально стимулировали латинскую агрессию и развитие крестоносной идеи. Кроме того, укореняется привычка совершать паломничества не только в Святую Землю, но и в Рим, Сантьяго, Кентербери. Тем не менее, как и прежде, в Западной Европе существовало сословие — рыцарство — которое продолжало составлять костяк экспедиций на Восток, которое хранило дух крестоносцев и их идеалы. Идея «Священной войны» была не только близка, она прочно укоренилась в сознании рыцарства; «Священная война» стала частью рыцарского идеала и проверкой рыцарской доблести, она была чем-то большим, чем просто благочестивой мечтой. Каждая знатная фамилия Европы почитала за честь иметь в своем роду прославленных крестоносцев, и память о предках-крестоносцах бережно хранили семейные предания.

Поздние крестовые походы были более локальными, более узконаправленными и более прагматичными, нежели походы 1096–1270 гг. Это уже не были экспедиции всего христианского мира в Святую Землю. Короли и принцы по-прежнему время от времени приводили на Восток небольшие военные отряды, способные оказать лишь незначительную единовременную помощь местным латинским правителям и Византии в защите их государств. Папство тщетно призывало королей Англии и Франции закончить Столетнюю войну и объединить силы для крестового похода на Восток. В то же время, с точки зрения военного искусства, небольшие отряды крестоносцев позднего Средневековья представляли собой значительно более организованное и дисциплинированное воинство по сравнению с разрозненными группами крестоносцев ХII-ХIII вв. Они были действительными профессионалами, и их небольшие экспедиции уже невозможно трактовать как военно-колонизационное движение.

Миграция, и весьма заметная, западноевропейцев на Восток не прекратилась, но это была миграция неидеологизированная — прежде всего торгово-ремесленного населения в государства крестоносцев, в торговые фактории европейцев в Латинской Романии. Рыцарский «франкский» элемент в государствах крестоносцев XIV–XV вв. постепенно вытеснялся купеческим итальянским. Желание же итальянского купечества получать прибыль на рынках Востока оказалось куда основательнее и важнее, чем борьба с неверными. Крупнейшие участники торговли Средиземноморья, республики и королевства, сотрудничали с крестоносцами только в том случае, если планы крестоносцев совпадали с их экономическими интересами. Чаще же всего они оказывали противодействие проведению крупных экспедиций. Критский купец Эмануэль Пилоти в начале XV в. подчеркивал, что меркантильно настроенный городской патрициат доминировал в Средиземноморье над рыцарством. Он признавал, что блокада мамлюкских земель, а вместе с ними важнейших, жизненно необходимых итальянскому купечеству восточных рынков была невозможна. Однако, как настоящий мечтатель-крестоносец позднего Средневековья, он не может удержаться от того, чтобы не представить свой план крестового похода. С его точки зрения, возможно решение конфликта между крестоносцами и торговыми республиками, движимыми прежде всего коммерческими целями, только в том случае, если латиняне воспылают горячим желанием выиграть крестовый поход, смогут использовать свое превосходство на море, и если сильные торговые государства смогут установить свой контроль над Святыми местами, но прежде всего над Египтом и его богатствами[43].

Итак, в XIV–XV вв. интересы и идеология западных рыцарей-крестоносцев приходят в противоречие с интересами крупных торговых держав. Левантийские латиняне также весьма неохотно выступали против своих мусульманских соседей, если речь шла лишь об идеологических соображениях. Они были более склонны к тому, чтобы мешать проведению крестовых походов, либо использовать их для решения своих собственных экономических и политических проблем. Крестоносцы Запада никогда не могли полностью полагаться на левантийцев (именно так называли латинян, проживавших на Востоке, в Западной Европе в позднее Средневековье) в своих предприятиях. Основная же задача, которая стояла перед латинскими правителями на Востоке в период поздних крестовых походов — сохранение и оборона территории собственного государства и решение текущих государственных задач, прежде всего — защита собственных экономических интересов, завязанных на регион, как то: охрана торговых путей, ведущих к основным рынкам Востока, непрерывное функционирование самого рынка, получение гарантий безопасности собственных граждан и льготных условий торговли от местных правителей, будь то латиняне или мусульмане.

Существование латинских государств и территорий в непосредственной близости от мусульманского мира, постоянная вражда с ним и необходимость защищаться от него не давали угаснуть крестоносному духу. Его хранили кипрские Лузиньяны, защищавшие от турецких и мамлюкских вторжений сам Кипр, рыцари-госпитальеры, базировавшиеся на Родосе, венецианцы, озабоченные сохранением Крита и своих баз на Пелопоннесе, генуэзцы, оберегавшие Хиос. Не раз в XIV в. именно местные правители поднимали знамя Христа и бросали клич к крестовому походу по всей Европе. Традиция крестовых походов в Восточном Средиземноморье сохранялась вплоть до конца существования государств, основанных крестоносцами, т.е. до конца XV вв. — начала XVI в. Но, как не раз уже сказано, поздние крестовые походы были исключительно защитной реакцией как Запада, так и государств крестоносцев на турецкую экспансию, на угрозу египетских вторжений в христианские владения, на периодические ограничения Египтом привилегий, свободы торговли и передвижения в регионе. Самый яркий тому пример дает история королевства Кипр в период правления французской династии Лузиньянов (1192–1489).

Глава 1

От Ги де Лузиньяна — короля Иерусалима,

до Генриха II — короля Иерусалима и Кипра (1192–1324)

Остров Кипр был завоеван в 1191 г. английским королем Ричардом I Львиное Сердце во время Третьего крестового похода и оставался под властью западноевропейских правителей до турецкого завоевания в 1571 г. Последним византийским правителем острова был деспот Исаак Комнин, провозгласивший независимость от императора Константинополя незадолго до появления на Кипре крестоносцев. С 1192 по 1489 г. на острове существовало королевство, которым правила французская династия Лузиньянов.

В эпоху крестовых походов Кипр благодаря своему географическому положению, а равно и политике кипрских королей стал своеобразным форпостом крестоносцев на Леванте. Именно на Кипре открывались ворота в Святую Землю, именно через Кипр проходил своеобразный коридор к Иерусалиму для пилигримов и «пилигримов», которых мы называем крестоносцами. Остров был общепризнанным местом сбора крестоносцев, подходящим как для перегруппировки войск, оснащения армии, так и для того, чтобы держать последние советы перед предстоящей кампанией. Именно через Кипр проходил путь в Святую Землю германских императоров Генриха VI в 1195 г. и Фридриха II Г ore шита уф сна во время его кампании в 1228–1229 гг. В 1248 г. На острове стояла армия французского короля Людовика IX, а в 1271 г. — английского короля Эдуарда I. На острове находили убежище многие христиане, изгнанные из своих домов на азиатском побережье, или византийцы, бежавшие из Константинополя по политическим причинам, особенно после падения империи в 1453 г. Для купцов, стремившихся к рынкам Востока, Кипр был естественным местом транзитной стоянки, и сам по себе являлся крупным торговым центром региона. Кипрские короли и бароны, как и их предшественники в Латино-Иерусалимском королевстве, предпочитали жить в мире со своими мусульманскими соседями. На этой почве зачастую рождалось непонимание и возникало несогласие с ними латинян, прибывавших с Запада. В поведении последних обычно присутствовала нетерпимость и агрессивность. Их невежество, набожная страстность и незнание Востока порой приводили к конфликтам и несчастьям как для местных христиан, так и для крестоносного движения в целом. Несмотря на расхождения, Кипр принимал самое активное участие в военных операциях против мусульман, когда этого требовала политическая ситуация. Лузиньяны даже в силу географического положения своего королевства должны были нести крест без передышки. Они делали это без особого энтузиазма, зато вдумчиво и расчетливо, дабы не навредить собственному государству.

Весьма сложно написать какой-то обобщающий семейный портрет Лузиньянов — королей и крестоносцев. — ибо на протяжении трехсотлетней истории династии мы встретим разных, противоречивых, непохожих друг на друга людей. В то же время можно проследить и общие для них черты и в манере поведения, и во внешности, и в служении своему королевству, и даже в болезнях, которыми они страдали.

Семейство Лузиньянов, обосновавшееся на Кипре, было довольно многочисленным. Происходило оно из графства Пуату на западе Франции. Собственно Лузиньян — это небольшая крепость, расположенная в 30 километрах от Пуатье и известная, по крайней мере, с IX в. Труднее всего найти корни рода Лузиньянов. Как это часто бывает, его происхождение овеяно многими легендами, которые бережно хранились и передавались в семье из поколения в поколение. Один из представителей кипрского королевского дома Лузиньянов, преподаватель теологии у братьев доминиканцев, викарий латинского епископа Лимассола, который жил в XVI в. в Париже в так называемом изгнании, стал писателем и историком своего рода, а также острова Кипр. Этьен де Лузиньян рассказывал о происхождении своего рода следующее: «Их род (Лузиньянов — С. Б.) спускается к древним графам Пуату времен короля Карла Лысого... т.е. эта линия насчитывает многих королей, принцев, графов, баронов, сеньоров... Первым был Турсин, от которого берет начало эта генеалогия, которая опускается до королей готов, а он (Турсин — С. Б.) происходил из королей бургундов. Николай Бертран, историограф Тулузы, говорил, что Турсин состоял в родстве с Карлом Лысым и был сыном одной из его сестер. Турсин был сеньором Тулузы, Бордо, Нарбонна и Прованса и стал при Карле Лысом пэром Франции. Затем его владения, неизвестно по каким причинам, были отняты, и его графство было передано сеньору из рода королей бургундов. Звали последнего Гильом. Сын Турсина Изор после смерти Гильома был восстановлен в графстве своего отца и стал третьим графом Тулузы. Он имел двух сыновей Бертрана и Жирара... Жирар, от которого берет начало род Лузиньянов, был женат на дочери Пипина, короля Аквитании, брата короля Карла Лысого, короля Франции и императора, который сделал его графом Пуату»[44]. Такова версия происхождения рода Лузиньянов, их связи с графами Пуату, и даже с родом Каролингов, одного из представителей этой семьи. Как видим, даже Лузиньяны XVI в. не слишком ясно представляли себе происхождение собственной фамилии. Явно прослеживается лишь их сильное (и замечу, стандартное) желание подчеркнуть знатность своего рода, обосновать его королевское происхождение и, таким образом, закономерность и законность восшествия на престол Иерусалима и Кипра выходцев из «столь славного рода».

В действительности все обстояло несколько иначе. Без сомнения, род Лузиньянов имел богатые крестоносные традиции. Во второй половине XI в. представители рода принимали участие в Реконкисте на Пиренеях, а затем влились в ряды первых крестоносцев, отправившихся на Восток[45]. Первые Лузиньяны появились на Востоке во время Первого крестового похода (1096–1099). Одним из приближенных Балдуина I, короля Иерусалима, был Гуго VI, граф де Лузиньян (1101–1102 гг.). Его сын Гуго VII Лузиньян сопровождал в Святую Землю короля Людовика VII во время Второго крестового похода (1147–1148). Прозванный «Брюнетом» Гуго VIII, сын Гуго VII, прибыл на Восток в 1163 г. и погиб в плену в 1164 г.[46] Внук Гуго Брюнета, граф де ла Марш Гуго X Лузиньян, погиб в битве при Дамьетте в 1219 г.[47] Его сын Гуго XI был женат на вдове английского короля Иоанна Безземельного Изабелле Ангулемской; принеся оммаж и признав себя вассалом французского короля только в 1242 г.[48], он принял крест и участвовал в Первом крестовом походе Людовика Святого в 1248–1254 гг.[49] Утверждение В. Рюд де Колленберга, ссылающегося на Жана де Жуанвиля, что он сопровождал короля в Тунис в 1269–1272 гг.[50], не находит подтверждения в указанном источнике. Тем более, что сам Жуанвиль не участвовал во Втором крестовом походе короля и отказался о нем писать что-либо. В «английском»[51] отряде Людовика IX находились также Ги и Жоффруа де Лузиньяны — представители западной ветви рода[52]. Итак, до середины XII в. мы можем говорить лишь о периодических вояжах Лузиньянов на Восток. Никто из первых Лузиняьнов-крестоносцев не оставался на Востоке навсегда и не пускал здесь корни, поскольку, как говорилось выше, в начале крестоносного движения именно старшие представители рода отправлялись в Святую Землю.

Родоначальником новой восточной ветви этого рода стал второй сын Гуго VIII Амори (Эмери), который прибыл в Палестину около 1170 г. и вскоре занял место камергера, а затем и коннетабля Иерусалимского королевства. Вероятно, не последнюю роль в политической карьере Амори сыграл его брак с представительницей одного из знатнейших родов Иерусалимского королевства Эшив Ибелин. К старшему брату присоединились младшие — Ги и Жоффруа. Все трое были активнейшими участниками событий Третьего крестового похода (1189–1192), инициированного потерей Иерусалима в 1187 г. (Жоффруа прибыл на Восток последним на помощь Ги и Амори, узнав об их пленении Саладином в битве при Хаттине[53]). Ги де Лузиньяну суждено было стать и королем Иерусалима, и основателем Кипрского государства, и основателем нового королевского дома. Именно с этого момента история рода Лузиньянов на Востоке становится предметом нашего специального рассмотрения.

Ги де Лузиньян не мог похвастаться особой знатностью своих предков и не мог претендовать на трон; лишь удачей и благосклонностью к нему фортуны можно объяснить то, что он получил иерусалимскую корону и приобрел Кипр. Его выбрала в мужья старшая дочь короля Иерусалима Амори I Сибилла, вдова Гильома Монферратского. Ее сын и наследник трона, будущий король Балдуин V, был племянником короля Иерусалима Балдуина IV. Вынужденная снова выйти замуж, чтобы обеспечить права на престол своему сыну, Сибилла выбрала себе в мужья не одного из знатнейших баронов королевства, а бедного, но храброго, ловкого и вдобавок, неотразимо красивого Ги де Лузиньяна. В 1180 г. Ги женился на Сибилле и ему было пожаловано графство Яффы и Аскалона. В это же время, страдая от неизлечимой проказы, король Иерусалима Балдуин IV после долгих уговоров своей матери, сестры Сибиллы и патриарха Иерусалима Ираклия согласился передать трон Ги де Лузиньяну в качестве регента. Последний получил почти полный контроль над всеми государственными делами и территорией королевства, за исключением самого города Иерусалима, приносившего около 10 тыс. золотых безантов годового дохода, который король оставил за собой. Балдуин IV, — пишет Гильом Тирский, — «оставил себе королевский титул и единственный город Иерусалим. Он передал Ги де Лузиньяну свободное и полное управление всеми другими частями королевства и приказал всем своим верным слугам и всем князьям признать себя его вассалами и обязаться ему клятвой. Это и было немедленно исполнено»[54]. В марте 1183 г. Балдуин IV, незадолго до смерти, провозгласил своим наследником племянника, шестилетнего Балдуина V. Однако всего через три года, в 1186 г. Балдуин V умирает. С его смертью мужская линия иерусалимских королей из Арден-Анжуйской династии прекратилась. Из наследников короля Амори I остались только две дочери: старшая Сибилла и младшая Изабелла. Бароны признали королем мужа Сибиллы Ги де Лузиньяна. которому по закону перешел трон и иерусалимская корона. Далее события развивались стремительно и драматично. В 1187 г. последовало завоевание Иерусалима Саладином, пленение мамлюками самого короля Ги де Лузиньяна, освобождение его из плена, длительная борьба с новым претендентом на иерусалимский престол Конрадом Монферратским, осада Акры войсками крестоносцев, во время которой в 1190 г. умерла королева Сибилла. В водовороте этих событий корона перешла к Конраду Монферратскому, ставшему мужем младшей дочери короля Амори I Изабеллы. Сам же Ги де Лузиньян после смерти жены оставил осажденную Акру и удалился на Кипр в поисках нового королевства, продолжая при том считать себя королем Иерусалима.

[31] Гильом Тирский, Ордерик-Виталий, Гвиберт Ножанский: Guibertis abbatis monasterii Sanctae Mariae Novigenti Historia... Lib. II, 6; Guillaume de Tyr. Chronique / ed. R. B. S. Huygens // Corpus Christianorum. LXIII. Brepols, 1986. Vol. I. Lib. I, 8. R 119; (возможно использование старого издания Гильома Тирского: Guillaume de Туг. Historia rerum in partibus Transmarinis gestarum a tempore successorum Mahumeth ab anno Domini 1183 ad.annum 1277, edita a venerabili Tyrensi archiepiscopo // Recueil des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1844–1895. T. П. Lib. I, 8);). СтасюлевичM. T. 3. C. 56,87, 98.

[32] Об отношении св. Августина к войне подробно см: Riley-Sniith J. The Crusades, Christianity, and Islam. NY, 2008. P. 11–13.

[33] BalardM. Les Croisades. P. 76.

[34] В Европе верили, что история римлян начинается с того момента, когда на Аппенинах появляются троянцы, которых сюда привел Эней из захваченной греками Трои. Именно так объяснает начало Рима Тит Ливий (Тит Ливий. История Рима от основания города. Книга I. 1-3). Эта идея была воспринята многими авторами в средние века. Например, Гальфрид Монмутский начинает свою «Историю бриттов» с того же самого рассказа о прибытиии Энея в Италию и последующем расселении его потомков на прежде необитаемых Британских островах, откуда, таким образом, и произошли бритты (Гальфрид Монмутский. История Бриттов. Жизнь Мерлина. Москва: Наука, 1984. С. 6–18). «Троянский цикл» красной нитью проходит через всю литературу XII в.

[35] Перевод М. Я. Заборова. — Робер де Клари. Завоевание Константинопрля / под ред. М. Я. Заборова. Москва: Наука, 1986. Гл. CVI. С. 75; ('lari Robert tie. La eonquet de Constantinople /publ. par Ph. Lauer. Paris, 1924. СVI (101); Bmticmu G. J. Le roman de Trois dans la Clironique de Robert de Clari I I Revue historique du sud-est europeen. Vt/1-3. 1929. P. 52-55.

[36] Gunther of Pairis. Historia Constantinopolitana / ed. P. Orth. Hildesheim; Zurich, 1986.

[37] Luttrell A. The Crusade in the Fourteenth Century. P. 125.

[38] Jorga N. Philippe de Mezieres, 1327–1405. Paris, 1896 (London: VR. 1973); Ariva A. S. The Crusade in the Later Middle Ages. London, 1938; History of the Crusades /ed. K. Setton. Vol. I-V.

[39] Стасюлевич М. Т. 3. С. 717-733;LulleR. Quomodo Terra Sancta recuperari potest: tractatus de modo convertendi infideles / ed. J. Rambaud-Buhot. Palma de Mallorca, 1954; Marino Samito Torsello. Liver Secretorum fidelium cnicis. Hannover, 1611; Balard M. Les Croisades. P. 57-58; Balard M. Chypre, les republique maritimes... P. 102; LuttrellA. The Crusade in the Fourteenth Century. R 127, 131–133; History of the Crusades. Vol. III. P. 5–10.

[40] Mezieres Pit. Le sogne... Vol. I—II. О крестовых походах Пьера I Лузиньяна см. ниже.

[41] PilotiE. Traite...

[42] Близнюк С. В. Мир торговли и политики... С. 50-51.

[43] Piloti Е. Traite...

[44] Lusignan Е. Description, de toute Г isle de Chypre. Paris, 1580. P. 189–190. (Repr. / Ed. Hi. Papadopoullos. Nicosia, 2004).

[45] Rilev-Smilh J. The Crusading Eleritage of Guy and Aimery of Lusignan // Cyprus and the Crusades / ed. N. Coureas, J. Riley-Smith. Nicosia, 1995. P. 31 —45.

[46] Guillaume de Тук Chronique / ed. R. B. S. Eluygens // Corpus Christianorum. LXIII, Brepols, 1986. Vol. II. Liv. 19. ch. 8. P. 873-874.

[47] Continuateur de Guillaume de Туг\ L'estoire de Eracles Empereur et la conqueste de la terre d'Outremer // Recuel des Historiens des Croisades. Historiens Occidentaux. Paris, 1869-1871. T. II. Liv. 32. ch. 10. P. 340; Rudt de Collenberg W. H. Les Lusignans de Chypre // Επιτερίς Κϋντρου Επιστημονικών Ερευνών. 10.1979-1980. Ρ. 90.

[48] Жан де Жуанвиль. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика / Г. Ф. Цыбулько, Ю. П. Малинин, А. Ю. Карачинский. Санкт-Петербург, 2007. § 98–104. С. 30-32.

[49] Жан де Жуанвиль. Ук. Соч. § 109. С. 33.

[50] Rudtde Collenberg W Н. Les Lusignans de Chypre. P. 90.

[51] Пуатье входил в домен Плантагенетов.

[52] LloydS. English Society and the Crusades, 1216–1307. Oxford, 1988. P. 84.

[53] Ришар Ж. Латино-Иерусалимское королевство. СПб., 2000. С. 182, 186, 187.

[54] Guillaume de Туг. Chronique. Vol. II. Liv. 22. От 26 (25). P. 1049.