— Гидеон, — трепетно выдохнула Кора. — Они твои?
— Мои.
— Ты рисуешь гораздо лучше, чем раньше, — она в неверии покачала головой.
— У меня было много времени, чтобы попрактиковаться.
Она остановилась перед пейзажем — сторожка, какой ее мы помнили с детства. До того как ворота закрыли и повесили на них цепь.
— Значит, ты все время проводишь в башне?
— Да, — здесь мы со зверем успокаивались. Ему больше нравилось окружать себя напоминаниями о любимой, чем искать ее и не находить.
Но сегодня ему было мало. Кора вернулась. Наша потребность в ней разбушевалась из-за ее аромата, шороха шагов и вкуса кожи. Только бы лизнуть ее и снова попробовать.
Кора улыбнулась при виде своего портрета, на котором она, свирепая и решительная, держала в руках крикетную биту. За одной ее щекой была украденная у миссис Коллинз булочка. Невинно распахнув глаза, Кора на портрете поджала губы в попытке не рассмеяться, и на ее рубашке остались крошки.
— День, когда нам прочитали Великую лекцию? — спросила Кора тем же тоном, которым нам прочитали упомянутую лекцию, словно в украденных булочках крылись государственные тайны.
— Точно.
— Ох, — тихо вздохнула Кора, остановившись перед другой картиной. — Твои мама и папа.
Такие, какими я их помнил лучше всего — шедшие рука об руку по южному саду в лучах солнца.
Кора посмотрела мне в лицо, затем ниже, еще ниже и, быстро отойдя, замерла напротив огромной картины на восточной стене. Словно зачарованная, она шагнула ближе.
— Что это? — прошептала Кора.
— Моя мечта, — ответил я. В отличие от прочих, этот рисунок не был навеян воспоминаниями. Я нарисовал Кору, лежавшую на кровати в потоке света, расслабленную, гибкую и ждущую меня.
— Твоя спальня? Еще не разрушенная.
— Да.
— Почему кровать уцелела? — Кора обернулась, в замешательстве наморщив лоб. — Вся остальная мебель сломана.
Потому что до кровати она никогда не дотрагивалась. Ко всему остальному Кора хоть раз да прикасалась — стол, стулья, даже платяной шкаф, когда после наших диких игр ей нужна была чистая рубашка.
Кора не ждала ответа и снова принялась разглядывать рисунок.
— Ты смотрел, как я спала?
Смотрел. Но…
— Эту картину я нарисовал до твоего приезда.
— Так вот почему на ней я не прикована цепью? — горько улыбнулась она.
— Женщина на картине уже отдалась мне с любовью в сердце, — из моей груди вырвалось рычание. — Поэтому ее я освободил.
— И почему же ты уверен, что она отдалась по любви, а не от отчаяния?
— Потому что она осталась, — ответил я. — А ты останешься?
— Не узнаешь, пока не снимешь цепь. Ты освободишь меня?
— Нет.