Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 23. Ещё о любви

— Как же тяжко, Настенька, мне одному, как холодно и неуютно! Вот уж правильно русский народ говорит, что имеем — не храним, потерявши, плачем. Вот и я плачу, хожу по дому, тебя вспоминаю, где сидела, что кушала, о чём рассуждала. И женщин мне других не надо. Миллер — доктор наш, мне это дело прямо так и посоветовал, мол, клин клином, а взрослый мужчина для своего здоровья... нет уж. Не хочу. Не тянет нынче на пуховые перины, не гляжу на молодок. То ли постарел, то ли понял наконец, осознал, кем ты для меня была.

Помню, шёл я однажды по Грузино, дела в хозяйстве проверял, понятно, замаскированный в парике, в очках, в платье стареньком дорожном, которое ещё ты мне чинила, помнишь? Иду себе, никто меня не узнает, я же за всем доглядываю. И вдруг, откуда ни возьмись цыганка немолодая, но и не старуха, в цветастой шали. Подскочила. «Дай, — говорит, — барин, погадаю», и руку мою хвать. Смотрела, головой качала, языком цокала, а потом как выдаст: «Береги, — говорит, — свою Настасью, пока она жива — и ты жив, здоров и счастлив!»

Не уберёг.

Вспоминаю я тебя, голубушка моя ясноглазая, одним только добром, а если и были про меж нас ссоры да непонимания, про то я теперь с улыбкой думаю, потому как злости во мне на тебя никогда настоящей не было. А теперь и вовсе. Молиться на тебя готов.

Одно только не понимаю и у тебя теперь же выведать хочу, вот Марфа, которой я в твоё отсутствие ключи было доверил, говорила де, видела тебя, по особнячку твоему из угла в угол бродящую. А садовник тебя в беседке приметил, прибежал, дрожит весь, трясётся, Анастасия, говорит, Фёдоровна, свят-свят... Я побежал, хотел на личико твоё дивное поглядеть, ан нет тебя. Скрылась от глаз моих. Почему так? Почему ты им являешься, а ко мне ни разочка не приходила?

Уже сколько грузинских крестьян мне рассказывали, видят-де тебя во сне. Там ты прошлась, на клумбу кротом разрытую, неопрятную указала, тут дорожку велела подправить, а ещё как-то ребёнка по голове погладила и пряником одарила. К чему бы это? И почему, коли ты в снах к простым крестьянам являешься, ко мне не зайдёшь? Нешто я бы тебя прогнал? Посидели бы, поговорили. Рассказала бы мне о том, где ты теперь? Как там живёшь, можешь. Я и в церковь на твою плиту прихожу просто поглядеть. Если никого нет, сверху ложусь и представляю, будто бы с тобой в нашей спаленке. Умру я скоро в этой церкви от тоски к тебе. Там и найдут хладный прах мой, подле твоей плиты.

А вот встретишь ли ты меня на том свете? Позволят ли нам воссоединиться в этом самом раю? Я Фотия спрашивал, но он как-то мудрёно всё объясняет.

Настенька, голубушка. Приснись мне хотя бы во сне. А то я всё говорю, говорю, а твоего ответа не слышу. Или явись, как другим являешься. Очень жду.

Твой Алексей Аракчеев.

Глава 24. Спецоперация

В последний день октября 1827 года у дома отставного следователя Петра Петровича Корытникова зазвенел колокольчик, дворецкий Гаврила поспешил открывать. На пороге стоял высокий светловолосый господин в распахнутой шубе и лисьей шапке.

— Пётр Петрович дома? Передай, любезный, Пётр Андреевич Клейнмихель за ним срочно.

Гаврила отступил на шаг, пропуская перед собой гостя, навстречу им из своего кабинета уже спускался одетый в дорожный костюм хозяин дома, рядом с которым шла красивая девушка в креповом платье. Машенька было дёрнулась в сторону вошедшего, но вовремя спохватилась, взяв под руку отца.

— Простите мою дочку, она думала, что приехал её крёстный — Александр Иванович Псковитинов. — Корытников пожал протянутую ему холёную руку Клейнмихеля.

— Псковитинов приехал со мной, собственно, мы сначала с ним договорились, что он заберёт вас, а уж потом мы встретимся на въезде в Грузино, а потом... В общем, его карета едет за моей, но, грешен, кони-то у меня получше, нежели у Александра Ивановича, вот первыми и добрались.

Пить чай гость отказался и, поцеловав руку Машеньке и дождавшись, когда, шлёпая в калошах по раскисшей дорожке, в дом войдёт Псковитинов, потопал к своей карете. Слуги загрузили все вещи в экипаж Александра Ивановича, Ермошка сидел на козлах, в то время как Яша и Селифан устроились на местах для пассажиров. Оба следователя были приглашены в просторную и весьма удобную коляску Клейнмихеля.

— Более двух лет прошло, а Алексей Андреевич всё убивается. — Пётр Андреевич смотрел в окно кареты, с сожалением пропуская проплывающий мимо трактир, в котором некоторое время назад он встречался с Псковитиновым, договариваясь об обыске. — До Грузино оставалось всего несколько миль, а перед этим они плотно поужинали в новом ресторане деревни Палички не более часа назад. Остановка была почти что вынужденная, не будучи уверенными, что в знакомом трактире им сумеют на ночь глядя подать горячее, приезжие соблазнились на неопробованное заведение — и не прогадали. Еда оказалась простой, но вкусной. Что же до любимого трактира, то кто его на самом деле знает, заведение-то стоит, куда ему деться, а вот прикажет ли хозяин топить печь? Или подаст всё холодное? Рисковать не хотелось.

— Спрашивал вас в Новгороде, ещё раз задаю вопрос здесь: вы уверены, что он допустит совершать обыск двум отставным, да ещё и некоторое время находящимся под судом следователям?

— Вы амнистированы, стало быть, чисты перед законом. Если же вы намекаете на то, чтобы я наперво вернул вас на ваши прежние должности, то сие не в моей нынешней компетенции. — Клейнмихель выразительно развёл руками.

— Я имел в виду, что мы не имеем права копаться в вещах Анастасии Фёдоровны. Собственно, мы всего лишь частные лица, и обнаружь нас там Аракчеев или его люди...

— Дворовые Алексея Андреевича о вашей отставке, скорее всего, не слышали, его самого я возьму на себя. Появилась возможность вывезти его сиятельство в одно место, так что... всё в ваших руках. Единственный человек, который в силах совершить справедливый поступок, а возвращение вас на службу — это именно дань справедливости, Алексей Андреевич Аракчеев. Кроме него, никто в этой губернии, уверяю вас, не станет связываться с людьми хоть и амнистированными, но всё равно бывшими под подозрением. Ни у кого, кроме Аракчеева, пороху на такой подвиг не хватит.

— Не думаю, что о нашей отставке в Грузино никто и не слышал. — Корытников смотрел в окно, он ненавидел предзимье за его холод и почти неизбежную грязь. — Сами посудите, те из людей Аракчеева, которых не услали в Сибирь, давно вернулись к своему хозяину. Никто их от него не отторгал, не освобождал. Десять из двадцати двух, и любой из них может доложить графу о...

— Граф ненавидит всех этих людей, так как всё ещё верит, что они в той или иной степени повинны в страшной смерти его метрессы. — Глаза Клейнмихеля выражали крайнее нетерпение. Его бы воля — не поехал — полетел в Грузино, яко ангел небесный, со следователями на шее. — Недавно писал мне в Петербург о том, будто его кучер, ну, тот, что проходил по нашему делу, Иван Яковлев, был смертельно ранен. Лошадь, что ли, новую привезли, а она ему голову копытом проломила или ещё что... не помню, но он из этого, знаете, какой вывод сделал? Почти дословно: «Иван Яковлев замешан в смертоубийстве покойного милого друга Н. Ф., вот Бог его и наказал. Туда плуту и дорога». Что до остальных, все они настолько неприятны графу, что Алексей Андреевич услал их со двора, как говорится, с глаз долой — из сердца вон. В общем, ваше дело — теперь же найти серьёзный компромат на Минкину или...

План такой: я вас привезу в усадьбу. Там мой новый адъютант Белозерский, вы его должны помнить, доложит обстановку, после чего, если всё спокойно и удача пока на нашей стороне, я забираю графа в гости к фон Фрикену. Фёдор Карлович давно осведомлён относительно нашего дела и полностью его поддерживает. Он и повод нашёл графа к себе зазвать. В общем, мы уезжаем, а Белозерский, Кириллов, Медведев, Алексеев — всё те же, я подумал, вам так проще будет, проводят вас в особняк Настасьи Фёдоровны. Они же встанут на часах: один у входа, другие под окнами. В случае, если произойдёт что-то непредвиденное, предупредят. Если же всё пойдёт по плану, на всё про всё у вас будет более шести часов, потому как граф заранее уведомил меня, что не намерен оставаться ночевать в гостях. Стало быть, явимся часа в четыре ночи. И к тому времени вы должны либо раздобыть улики и ждать нас в приёмной, либо спрятаться там же в комнатах, дабы в случае неудачи уехать с первым лучом солнца. Страшно представить, что произойдёт, коли Аракчеев узнает, что вы осквернили своим обыском дом его возлюбленной.

— Если будет такая возможность, мы и раньше сбежим, — поёжился Корытников.

В этот момент они как раз поравнялись с церковью Святого Андрея, впрочем, в потёмках мало что можно было разглядеть. Вспомнив, как они присутствовали здесь на казни, Псковитинов про себя прочитал короткую заупокойную молитву.

— На ваше усмотрение. Я в свою очередь всё же очень надеюсь, что вам удастся разоблачить перед графом эту курву, и он наконец излечится от своей фатальной одержимости.

До особняка, как и предсказывал Клейнмихель, добрались в половине одиннадцатого ночи, деревня видела десятый сон, по пустым аккуратным улочкам звонко раздавались цоканье копыт и шорох колёс. В слабом фонарном свете дорога разве что угадывалась.

— Кто ездит в гости в такую пору? — только что дошло до Псковитинова. Впрочем, графский дом был почти полностью освещён. В свете окон особнячок Минкиной смотрелся, как полупрозрачный призрак. Высунувшись в окно, Клейнмихель приметил человека с фонарём, стоящего возле полосатой будки, и велел кучеру дать условленный сигнал. Следователи не успели разглядеть, какой. Впрочем, какой сигнал? Можно подумать, что на улочках Грузино за час до полуночи вдруг обнаружилось столпотворение различных транспортных средств, и адъютант Клейнмихеля без условного сигнала не разобрался бы, какую карету встречать.