2. Выдача жалованья римским легионам продолжалась четыре дня. На пятый день Тит, видя, что нет никаких признаков того, чтобы евреи склонились к миру, разбил легионы на две части и приступил к строительству насыпей — одной против Антонии, а другой у гробницы Йоханана (отсюда он намеревался взять Верхний город, а со стороны Антонии Храм, обладание которым обеспечивало и власть над городом). У каждого из этих мест велись работы по возведению двух насыпей, по одной на каждый легион. Работам у гробницы пытались помешать вылазками идумеяне и отряды Шимона, а люди Йоханана и толпа зелотов нападали на тех, кто занимался строительством у Антонии. На их стороне было теперь преимущество не только в ручном метании снарядов (ведь они посылали снаряды сверху вниз), но и в стрельбе из орудий, которыми они к тому времени научились пользоваться, ежедневными упражнениями понемногу приобретя опыт в этом деле. У мятежников было 300 скорострелов и 40 камнеметов, с помощью которых они существенно затрудняли римлянам строительство валов.
Вместе с тем Цезарь, знавший, что как спасение, так и погибель города зависят именно от него, вместе с продолжением осады не переставал заботиться и о том, чтобы склонить евреев к изменению образа действий. Хорошо понимая, что зачастую словами можно достичь большего, чем силой оружия, он сочетал военные действия с благими советами, лично призывая евреев сдаться и тем спасти и без того уже взятый римлянами город. Кроме того, он послал Йосефа поговорить с ними на их родном языке, рассчитывая, что они скорее поддадутся на речи соотечественника.
3. Обойдя стену, чтобы отыскать такое место, где бы он был недосягаем для снарядов и одновременно хорошо слышим защитниками, Йосеф простер к ним руки и стал умолять не быть более равнодушными, чем даже чужеземцы, и пощадить как самих себя и народ, так и родной город и Храм. «Даже римляне, — сказал он, — которым и дела нет до вражеских святынь, даже римляне принимают близко к сердцу их судьбу и до сих пор воздерживаются посягнуть на них, тогда как вы, взращенные в их лоне, вы, которым, если только они сохранятся, эти святыни будут безраздельно принадлежать, делаете все, чтобы привести их к гибели! Разве вы не видите, что самые сильные стены уже пали, те же, что остались, гораздо слабее взятых? Или вы не знаете, что ничто не может одолеть римской мощи? Да ведь и нельзя сказать, чтобы вы не были знакомы с подчинением римлянам! Но вы возразите, что воевать за свободу прекрасно, — однако в таком случае следовало поступить так с самого начала, ибо если кто уже однажды склонился под ярмом и нес его долгое время и вдруг потом захотел это ярмо сбросить, то не любовью к свободе следует это называть, но самоубийственным стремлением к смерти! И если даже правда, что не должно считаться со слабыми властителями, то это никак не может относиться к тем, которым подвластно все. Назовите мне хоть одно место, которое избегло бы римской власти, за исключением разве что тех, которые ввиду своего слишком жаркого или же слишком холодного климата не могут представлять никакой пользы. Повсюду судьба сопутствует им, и Бог, передающий власть от народа к народу, ныне обитает в Италии.
Есть один непреложный закон, общий для животных и для людей, именно, что слабый всегда склоняется перед сильным и что победа всегда достается тому, кто располагает превосходством в оружии. Оттого-то и предки ваши, далеко превосходившие вас и духом и телом, равно как и во многих других отношениях, склонились перед римлянами: ведь они никогда бы не стерпели этого, если бы не были уверены, что на стороне римлян сам Бог. А вы? На что полагаетесь вы в своем сопротивлении? Ведь большая часть города уже взята, и даже если стены, за которыми вы укрываетесь, уцелеют, на стоящее ваше положение даже хуже, чем плен. Не думайте, что римлянам ничего не известно о голоде: пока он косит только народ, но в недалеком будущем распространится на все ваше войско. И потому, даже если римляне и остановят осаду и не будут вторгаться в город с мечами в руках, то все равно у вас внутри стана находится непобедимый противник, силы которого возрастают с каждым часом. Или и против него вы хотите, подняв оружие, выступить войной, доказав тем самым, что вы единственные из людей способны победить даже телесные недуги?
Но сколь прекрасно было бы одуматься еще до того, как совершится непоправимое несчастье, и, пока еще это возможно, обратить помыслы к спасению! Ведь если вы не будете упорствовать в самонадеянности, римляне, со своей стороны, не будут злопамятны и простят вам все происшедшее. Они по природе своей милосердны к побежденным и ставят собственную выгоду выше мести, а обезлюдевший город и опустошенная страна не находятся в согласии с их выгодой. Потому-то Цезарь даже сейчас готов предложить вам условия сдачи. Но если вы даже в крайней нужде, в которой находитесь, не последуете его призыву, то он, взяв город силой, не пощадит никого. А ручательством того, что третья стена вскоре будет взята, служат стены, взятые прежде, и даже если бы эта твердыня была несокрушима, то голод воюет против вас на стороне римлян».
4. Пока Йосеф увещевал их таким образом, многие из тех, кто был на стене, насмехались над ним, многие бранили, а некоторые даже бросали в него камнями. Увидев, что его доводы несмотря на их очевидность, не возымели действия, Йосеф перешел к событиям еврейской истории. «О несчастные! — воскликнул он. — Забывая о том, кто ваш единственный союзник, вы хотите побороть римлян силой рук и оружия? Но разве мы хоть раз победили кого-либо таким путем? И разве не Бог, Творец [всего сущего], бывал мстителем за евреев всякий раз, когда они подвергались несправедливости? Оглянитесь же назад и посмотрите, что подвигло вас на эту борьбу и сколь велик союзник, которого вы оскорбили! Вспомните о чудесах, свершавшихся во времена наших отцов, вспомните, сколько раз в былые времена это священное место повергало в прах наших врагов! И хотя мысль о том, что я повествую о деяниях Божьих столь недостойным слушателям, приводит меня в трепет, все же слушайте, слушайте затем, чтобы убедиться, что вы ведете войну не только против римлян, но и против самого Бога.
Некогда египетский царь Нехо, называвшийся также фараоном, пришел сюда с неисчислимым войском и похитил царицу Сарру, праматерь нашего рода. И как поступил тогда ее супруг Авраам, наш прародитель? Быть может, он взялся за оружие, чтобы отомстить обидчику, — ведь ему подчинялись триста восемнадцать полководцев, каждый из которых располагал несметным войском? Но нет! Для него все это было не более чем пустым местом в сравнении с помощью Бога, и потому он простер свои безгрешные руки к оскверненному вами нынче месту и заручился содействием непобедимейшего из союзников. И что же? На следующий же вечер царица была возвращена нетронутой к своему супругу, а египтянин, весь трепеща от ночных видений, преклонился перед местом, которое вы запятнали братской кровью, и бежал, одарив любезных Богу евреев серебром и золотом.
Говорить мне или же умолчать о переселении наших предков в Египет, о том, как они были угнетаемы чужеземными царями в продолжение четырехсот лет и, хотя и могли защищаться с оружием в руках, препоручили себя Богу? Кто не знает, как затем Египет наполнился всякого рода зверьем и стал гибнуть от всевозможных болезней, о том, как земля перестала плодоносить, а воды Нила иссякли, о череде десяти казней, о том, как наконец наши предки были отпущены в полной безопасности, без кровопролития, под охраной, — и все потому, что сам Бог вел их, чтобы они стали хранителями Его Храма?
А когда наш священный ковчег был захвачен сирийцами — не стонала ли в те дни вся Палестина и изваяние Дагона, не стонал ли в те дни народ, к которому принадлежали похитители? Сокровенные части тела покрылись у них гнойными язвами, сквозь которые вместе с поглощаемой пищей проваливались их внутренности, и что же? Сами же похитители принесли ковчег обратно под звуки кимвалов и тимпанов и искупительными жертвами старались умилостивить святыню! Ибо сам Бог был воителем за дело ваших отцов, которые, не прибегая к оружию, всецело положились на Его волю.
А ассирийский царь Синнахериб? Он, приведший сюда за собой полчища со всей Азии и со всех сторон обложивший этот город, пал ли он от человеческих рук? Нет, ибо руки тогда не касались оружия, а были простерты в молитве, и что же? Ангел Божий в течение одной ночи скосил все бесчисленное войско, когда же ассириец, пробудившись поутру, нашел вокруг себя сто восемьдесят пять тысяч трупов, он с остатками войска бежал от безоружных евреев, даже не преследовавших его.
Известно вам и о вавилонском рабстве, о том, как народ жил на чужбине в течение семидесяти лет, даже не пытаясь восстать, чтобы возвратить себе свободу, пока наконец Кир не сделал этого для них в угоду Богу, ибо он отправил их назад, чтобы они восстановили служение своему Союзнику.
Короче говоря, еще ни разу наши предки не добились чего бы то ни было силой оружия, и еще ни разу Бог, к Которому они, пренебрегая силой, обращали свои молитвы, не подводил их. Они побеждали, не двигаясь с места, ибо так было угодно [Небесному] Судье, и терпели поражение всякий раз, когда вступали в борьбу. Именно так и случилось, когда царь вавилонян осаждал этот город, а наш царь Седекия (Цидкияху), вопреки пророчествам Иеремии (Ирмияху), вступил с ним в бой. И что же? Сам он был взят в плен, а город и Храм были снесены до основания на его глазах. И все же насколько тот царь был умереннее ваших вождей и насколько его подданные были умереннее вас! Ведь ни царь, ни народ не причинили никакого вреда Иеремии, кричавшему, что это они своими прегрешениями против Бога вызвали на себя Его гнев и что все они будут взяты в плен, если не сдадут города вавилонянам. А вы? Не говоря уже о том, что вы совершили в городе — ведь у меня недостало бы сил изложить все учиненные вами беззакония, — вы поносите и забрасываете камнями меня, пришедшего говорить о вашем же спасении, ибо вы злы на меня за то, что я напоминаю вам о ваших преступлениях, ведь вы не в состоянии слушать о делах, совершаемых вами ежедневно.
Но я продолжаю. Когда Антиох, прозванный Эпифаном, большой грешник перед Господом, осаждал город и наши предки выступили против него с оружием, то не только сами они погибли в этом сражении, но и город был разграблен и святилище было предано запустению в течение трех лет и шести месяцев. Но стоит ли еще продолжать?
И наконец, кто наслал римлян на нашу страну? Не безбожие ли ее обитателей? И откуда берет начало наше рабство? Не от междоусобицы ли наших предков? Ведь не что иное, как безумие Аристобула и Гиркана и их взаимный раздор привели Помпея, и тогда Бог подчинил власти римлян тех, кто более уже не заслуживал свободы. И вот, после трех месяцев осады они сдались, хотя и не погрешили против святилища и отеческих законов так, как погрешили вы, и гораздо лучше вас были подготовлены к войне. И разве мы не знаем, каков был конец Антигона, сына Аристобула? Ведь в его царствование Бог вновь отдал этот заблудший народ в добычу победителям: Ирод, сын Антипатра, привел Сосия, а Сосий — римское войско, город был окружен и переносил осаду в течение шести месяцев, пока наконец его жители в расплату за свои прегрешения не были захвачены, а сам он не был разграблен неприятелем.
Таким образом, сила нашего народа никогда не заключалась в оружии, и война всегда влекла за собой поражение и плен. И потому, думаю я, тем, кто владеет священным местом, должно предоставить все Божьему суду и, если только они полагаются на Высшего Судью, презреть силу рук человеческих. Но разве вы исполнили что-нибудь из того, что благословил законодатель? Или отвергли что-нибудь, что предал он осуждению? Насколько же нечестивее вы тех, кто пал еще быстрее, чем вы! Вы не гнушались тайными преступлениями — воровством, предательством, прелюбодеянием; вы соревновались друг с другом в грабежах и убийствах; вы продолжили новые, дотоле неведомые у нас пути порока. Вы превратили Храм во всеобщий притон; вы, рожденные в этой стране, собственными руками осквернили посвященное Богу место, которое почитали издали даже римляне, отказавшиеся ради нашего закона от многих собственных обычаев. И после всего этого вы еще ожидаете, что Тот, Кого вы оскорбили, будет вашим союзником?! Что и говорить, вот поистине благочестивые просители, простирающие незапятнанные руки, чтобы призвать Его к себе на помощь!
Но разве такими были руки нашего царя, молившего о помощи против ассирийцев в ту пору, когда Бог за одну ночь истребил все их огромное войско? И разве действия римлян подобны действиям ассирийцев, чтобы вы могли надеяться на подобную же защиту? Ведь те взяли у нашего царя деньги и на этом условии обязались пощадить город, и, однако, вопреки принесенным клятвам, явились, чтобы сжечь Храм. Римляне же требуют только условленной дани, которую наши отцы обязались выплачивать их отцам, как только получат требуемое, не причинят вреда городу и даже не коснутся Храма, предоставив все в наше распоряжение. Семьи наши будут свободными, собственность — в безопасности, и священные законы спасены.
Но ожидать, чтобы Бог поступал с благочестивыми и нечестивыми одинаково — не что иное, как безумие. Кроме того, Он умеет тотчас же прийти на помощь, когда должно: сломил же Он мощь ассирийцев в первую же ночь, когда они разбили свой стан перед городом! И потому если б Он считал наше поколение достойным свободы, а римлян — заслуживающими наказания, то Он обрушился бы на них так же, как на ассирийцев, немедленно — еще тогда, когда Помпей поднял руку на этот народ, или тогда, когда вслед за Помпеем пришел Сосий, или тогда, когда Веспасиан опустошал Галилею, или, наконец, сейчас, когда Тит приблизился к городу! Однако Помпей и Сосий не только не пострадали, но и взяли город силой, Веспасиан в войне с нами проложил путь к императорскому престолу, что же касается Тита, то при нем даже источники наполнились водой — те самые источники, которые прежде высохли при вас! Ведь вы и сами знаете, что до его прибытия и Шилоах, и те источники, что за городом, иссякали, так что вода в городе покупалась по амфорам. И что же? Теперь эти источники настолько наполнились водой в честь ваших врагов, что ее хватает не только для них самих и их скота, но и для орошения садов. А ведь это знамение известно вам, ведь оно имело место уже однажды при взятии города, именно, при нашествии вышеупомянутого вавилонского царя, который взял город и сжег Храм, между тем как я уверен, что тогда наши предки не были столь нечестивы, как вы. И потому я полагаю, что Божество оставило наши священные места и стоит теперь на стороне тех, против кого вы воюете. Ведь если порядочный человек бежит из дома порока и с омерзением отворачивается от его обитателей, то неужели же вы все еще рассчитываете, что Бог, Которому видно скрытое от глаз и слышно умалчиваемое, что Бог будет с вами, несмотря на все ваши злодеяния?! Впрочем, разве вы умалчиваете о чем-либо, разве вы что-либо скрываете? Разве хоть что-то из совершаемого вами не стало явным даже вашим врагам? Ведь вы кичитесь своими беззакониями, изо дня в день оспариваете друг у друга первенство в пороке и, словно какую-то добродетель, выставляете напоказ несправедливость.
И все же, несмотря на все это, перед вами, если только захотите, еще открыт путь спасения, ибо Божество охотно прощает тех, кто раскаивается и сознает свою вину. О жестокосердые! Сбросьте вооружение, сжальтесь наконец над гибнущим отечеством! Оглянитесь вокруг себя, посмотрите, сколь прекрасно то, что вы губите, — что за город, что за Храм приношения скольких народов! Кто укажет сюда путь пламени?! Кто желает, чтобы это перестало существовать?! Что заслуживает спасения более, чем все это?! Поистине вы безжалостны и более бесчувственны, чем камни. Но если вас не трогает даже вид всего этого, то сжальтесь хотя бы над своими семьями! Пусть каждый представит детей, жену и родителей, которых вскоре унесет голод или война. Я знаю, что опасность нависла также и над моими собственными матерью и женой, над моим далеко не безвестным родом и издревле славным домом, и вы, наверное, думаете, что это из-за них я советую вам сдаться. Но убейте их, и пусть ценой за ваше спасение будут мои собственные плоть и кровь! И сам я готов умереть, если только это заставит вас образумиться».
X
1. Однако слезные призывы Йосефа не возымели никакого действия. Мятежники не собирались сдаваться и не считали, что перемена образа действий обеспечит их безопасность. Что же касается жителей города, то они один за другим склонялись в пользу бегства в римский лагерь. Одни продавали за бесценок имущество, другие — драгоценнейшие из своих сокровищ, чтобы вырученные таким образом деньги не стали добычей разбойников, они проглатывали золотые монеты, а после этого бежали к римлянам. Там им оставалось только опорожнить желудок, и они располагали средствами, чтобы обеспечить себя всем необходимым. Большинству из них Тит позволял рассеяться по стране, и каждый селился там, где хотел. Это в особенности располагало их в пользу бегства к римлянам, ибо таким образом они избавлялись от бедствий внутри города, не становясь вместе с тем рабами римлян. Люди же Йоханана и Шимона, со своей стороны, препятствовали бегству даже ревностнее, чем вторжению римлян, и на месте расправлялись со всяким, на кого падала хотя бы тень подозрения.
2. Богатым же людям оставаться в городе и вовсе было равнозначно погибели, ибо всякий позарившийся на их имущество мог расправиться с ними под тем предлогом, что они намереваются перебежать к римлянам. По мере того как усиливался голод, безумие мятежников все возрастало, и со дня на день оба бедствия разгорались все с большей силой. Когда продовольствия уже совсем не стало, они начали врываться в дома с обыском; если удавалось что-нибудь найти, они истязали хозяев за то, что те не сказали правды; если же ничего не находилось, подвергали их пытке, подозревая, что продовольствие скрыто в потайном месте. Присутствие или отсутствие у кого-либо припасов определялось по внешнему виду несчастных: тех, кто сохранял еще какую-то крепость, они подозревали в наличии у них источника пропитания; тех же, кто был уже совершенно истощен, обходили, полагая излишним умерщвлять людей, которых и без того вот-вот подкосит голод. Многие тайком обменивали имущество на меру зерна — более богатые на меру пшеницы, те же, кто победнее, на меру ячменя. Затем они запирались в самых укромных уголках своих домов, и были и такие, что в нестерпимом голоде поедали зерно сырым, другие же пекли его — постольку, поскольку позволяли обстоятельства и страх. За стол, однако, нигде не садились — хлеб выхватывали из огня и пожирали сырым.
3. Жизнь эта была столь жалкой, что слезы наворачивались на глаза при виде того, как сильные забирают себе все лучшее, а слабые влачат жизнь, полную скорби и страданий. Голод подавлял остальные чувства, и все же ни одно из них не уничтожилось до такой степени, как чувство стыда, ибо из-за голода люди стали попирать все, что прежде высоко ставилось ими. Жены вырывали пищу у мужей, дети — у родителей и, что ужаснее всего, — матери у своих малюток, ибо в то самое время, когда их любимые детища угасали в их объятиях, они без колебаний отказывали им в живительной влаге. Но даже и это жалкое пропитание они не могли утаить, ибо грабившие их мятежники подстерегали повсюду. Всякий запертый дом был признаком того, что внутри что-то едят, и они немедленно врывались внутрь, выламывая двери, и вырывали куски едва ли не из самой глотки. Они избивали цеплявшихся за пищу стариков, вырывали волосы у женщин, пытавшихся прикрыть куски руками. Не было пощады ни седым старикам, ни младенцам — детей, цеплявшихся за свои куски, они поднимали высоко вверх, а затем швыряли на землю! С теми же, кто предупреждал их налет и успевал проглотить то, что они собирались отнять, мятежники поступали еще более жестоко, как будто бы у них отнимали то, что принадлежало им по праву. Для того чтобы узнать, где спрятаны припасы, они изобретали ужасные роды пыток: горошинами затыкали несчастным отверстия в срамных частях и втыкали им в седалище острые палки. Пыткам, самый рассказ о которых приводит в содрогание, они подвергали людей, чтобы добиться признания в укрытии одного-единственного хлеба или добраться до места, где спрятана всего одна горсть муки.
Мучителей можно было бы счесть менее жестокими, если бы их действия вызывались нуждой, однако сами они не страдали от голода — поступая так, они лишь тешили свое безумие и заботились о припасах на будущее. Некоторые из горожан по ночам прокрадывались вплоть до римской стражи и собирали дикую зелень и травы; однако в то самое время, когда они уже думали, что благополучно избежали рук неприятеля, мятежники отнимали все, что они принесли. И даже когда те умоляли их и заклинали наводящим трепет именем Бога, чтобы им оставили хотя бы часть добытого с такой опасностью, мятежники отнимали все без остатка, и ограбленный должен был радоваться тому, что его по крайней мере не лишили жизни.
4. Таковы были насилия, которым приспешники тиранов подвергали простых людей. Что же касается знатных и богатых, то их приводили к самим тиранам и умерщвляли, выдвигая против них ложные обвинения или в заговоре, или в том, что они собираются предать город римлянам. Впрочем, чаще всего выступал подставной осведомитель, обличавший их в намерении перебежать к римлянам. Те, кого обобрал Шимон, препровождались к Йоханану, а ограбленные Йохананом переходили в руки Шимона. Так они по очереди пили кровь горожан и делили между собой трупы несчастных, ибо, хотя они и боролись друг с другом за власть, во всем, что касалось нечестивых преступлений, между ними царило полное согласие. И тот, кто не давал другому доли в чужих несчастьях, единодушно признавался злодеем, а обделенный скорбел о потере возможности совершить жестокость так, словно лишился какого-то блага.
5. Однако нет никакой возможности описать по порядку все их злодеяния, вообще же можно сказать, что еще ни один город не перенес ничего подобного и еще ни одно поколение во веки веков не производило столько зла. В конечном итоге они, чтобы выглядеть меньшими нечестивцами в глазах чужаков, стали относиться с пренебрежением и к самому еврейскому племени, показав тем самым, кто они такие на самом деле рабы, сброд, выродки еврейского народа. Они-то и ниспровергли город, хотя и принудили римлян против их воли поставить свое имя под этой безрадостной победой, и это они почти что втащили в Храм медливший еще огонь! Достоверно известно, что без скорби и слез они созерцали из Верхнего города пылающий Храм, скорбь же и слезы следовало искать в стане римлян. Впрочем, об этом мы еще скажем позднее, в том месте, где будет дано описание соответствующих событий.
XI
1. Тем временем Тит почти закончил сооружение насыпей, несмотря на большие потери, причинявшиеся его войску со стены. Кроме того, он отрядил конную часть с приказом устраивать засады по лощинам и отлавливать тех, кто выходил из города собирать продовольствие. Иногда среди этих людей попадались и бойцы, бывшие уже не в состоянии прокормить себя грабежами, но по большей части это были бедняки из простого народа, не перебегавшие к римлянам только из страха за судьбу близких. Не было никакой надежды бежать с женами и детьми втайне от мятежников; оставить же их у этих разбойников вместо себя означало обречь их на верную смерть. Голод толкал горожан на эти дерзкие вылазки, и те, кому не удавалось остаться незамеченными, попадали в руки римлян. Будучи же застигнуты, они по необходимости, из страха перед наказанием, начинали обороняться, просить же о пощаде после сражения казалось им неуместным. Итак, после бичевания и всевозможных пыток, которым их подвергали перед смертью, их распинали перед стеной. Их приводили в день по пятьсот человек, а иногда и больше. Страдания их вызывали в Тите жалость, однако он считал небезопасным отпускать на свободу людей, при взятии оказавших сопротивление, а содержание такой толпы под стражей требовало целого гарнизона. Более же всего он не препятствовал этим казням из-за надежды на то, что вид распятых быстрее склонит защитников города к сдаче, ибо они осознают, какая участь будет ожидать их, если они не сдадутся. Воины же в своем ожесточении и ненависти ради насмешки пригвождали пойманных в самых различных позах, а численность их была такова, что не хватало уже ни места для крестов, ни крестов для тел.
2. Однако мятежники были настолько далеки от раскаяния, что даже придумали, как использовать страдания распятых для прямо противоположного воздействия на остальной народ. Они пригоняли к стене родственников перебежчиков и тех горожан, которые были готовы принять условия римлян, и показывали им, что претерпевают от римлян те, кто перебегает на их сторону (ведь они говорили, что распятые были перебежчиками, а не взятыми с боя пленными). И до тех пор пока не открылась истина, это действительно удерживало многих от бегства. Впрочем, были и такие, что тут же бежали к римлянам в расчете на верную казнь, ибо в сравнении с муками голода смерть от руки врага была в их глазах просто избавлением. Многим из схваченных Тит приказал отрубить руки, чтобы их не принимали за перебежчиков и чтобы постигшее их несчастье внушало доверие к ним, и послал их к Йоханану и Шимону со следующим увещеванием: «Не пора ли наконец остановиться и не толкать Тита на разрушение города? И не стоит ли раскаяться хотя бы в последний миг и выиграть таким образом как собственную жизнь и родной город во всем его великолепии, так и, наконец, нераздельно принадлежащий одним только евреям Храм?» Одновременно с этим сам он объезжал насыпи и торопил строителей, показывая, что за словами в скором времени последуют и дела.
В ответ на это предложение мятежники, однако, только поносили со стены и самого Тита, и его отца. «Смерть мы презираем, — кричали они, — ибо для нас она гораздо желаннее рабства. Пока мы еще дышим, мы будем причинять римлянам столько вреда, сколько в состоянии причинить. Поскольку же, как ты сам сказал, нам предстоит погибнуть, то судьба города нас не волнует; что же касается Храма, то Вселенная — вот лучший Храм, который есть у Бога. Однако и этот Храм будет еще спасен Тем, Кто в нем обитает, Тем, находясь в союзе с Которым мы смеемся над всеми угрозами, весьма еще далекими от осуществления, ибо исход дела зависит от Бога». Вот примерно то, что выкрикивали они вперемешку с бранью.
3. В разгар этих событий прибыл Антиох Эпифан в сопровождении большого числа тяжеловооруженных воинов и с отрядом телохранителей, так называемых македонян. Это были рослые юноши-однолетки, едва вышедшие из отроческого возраста и воспитанные и вооруженные на македонский лад — отсюда и это прозвище, хотя в большинстве своем они далеко уступали македонскому племени. Царь Коммагенский из всех подчиненных римлянам царей пользовался наибольшим счастьем; однако и ему в конце концов пришлось испытать на себе превратности судьбы, так что к старости он являл собою пример того, что до тех пор, пока человек жив, не следует называть его счастливым.