Ручкин напряженно замолчал.
— Чего молчишь-то? — спросил Геннадий.
— А что сказать? Мало ли какой бред несёт психически больной человек.
— Ну да, ну да. А ещё он произносил такие слова, как кинжал и Анна. Никаких ассоциаций не всплывает?
— Всплывает, — недовольно ответил Пётр Алексеевич. — Но мало ли тому объяснений?
— Какие, например? — удивлённо спросил историк.
— Мог где-то слышать, например от Анны Серафимовны. Кто знает, чем она занималась последние пятьдесят лет? Или, например, Аветис кому-нибудь проговорился, а тот со временем сошёл с ума, вот теперь это и всплывает при болезни в виде бреда.
— Ну, вроде как логично, но, согласись, странно. Ты бы не хотел проверить эту историю?
— Нет, — категорически ответил Ручкин. — Даже если этот человек и имеет какое-нибудь отношение к хранителям, это уже не моё дело. Я сложил с себя полномочия. Да и приключений с меня хватит. Наелся я ими на всю жизнь.
— Ты уверен?
— Да.
— Ну что ж, — произнёс Геннадий, — значит, тебе пора как журналисту на покой. Ну, ничего, будешь вести какую-нибудь кулинарную передачу, писать статьи про надои коров. Тоже ведь работа. Но, если передумал, я договорился на завтра с врачом, он разрешил поговорить с этим пациентом.
— Пока, — злобно ответил Пётр Алексеевич, — и отключил телефон.
Приоткрыв окно, он закурил сигарету и включил радио. Откинувшись на спинку сиденья, он с шумом выдохнул дым в белый потолок автомобиля. Конечно же, он поедет. Никуда не денется. Осталось только объяснить жене свой очередной отъезд в праздничные дни. Выкинув недокуренную сигарету в окно, он воткнул передачу и тронулся в сторону дома.
Автомобиль подъехал к шлагбауму и остановился.
— Всё, дальше пешком, — сказал Монахов, кряхтя, вылезая из машины.
Ручкин заглушил мотор, закрыл дверь, пикнул сигнализацией и огляделся вокруг. Территория больницы была большая. Они стояли возле шлагбаума, рядом с которым располагалась будка охраны. Вдали виднелись множественные корпуса больницы. Среди них были как двух-, так и пятиэтажные здания.
— Сколько же здесь корпусов? — спросил журналист.
— То ли шестнадцать, то ли двадцать, — точно не помню, — ответил историк, поёжившись от холода.
— Ого, — присвистнул Пётр Алексеевич.
— И это только те, где содержатся больные. Плюс ещё здание администрации и всякие хозяйственные постройки.
— Признаться, я в таком учреждении первый раз.
— Когда-то надо начинать, — подбодрил его Монахов, хлопнув по плечу. — Ну что, пошли?
Они двинулись в путь по аккуратно расчищенной от снега дорожке. Журналист шёл, с любопытством рассматривая местные окрестности. Постройки были старые, некоторые даже очень. Везде на окнах были решётки, и на улице не было ни души. Территория поражала размахом. Между корпусами было насажено большое количество деревьев, возле некоторых зданий были огороженные деревянным забором площадки для прогулок.
Наконец они подошли к пятиэтажке. Из неё выходило два подъезда, по одному в каждом конце здания. Геннадий Викторович уверенно открыл дверь и начал подниматься по лестнице.
— Нам на третий, — сказал он идущему позади Ручкину.
Они поднялись на третий этаж и остановились возле единственной железной двери с надписью: «Психиатрическое отделение № 1». Возле двери был звонок. Монахов коротко нажал на него и отступил от двери. Через минуту послышался звук ключей, вставляемых в замочную скважину. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме показалось недовольное лицо медсестры.
— Чего надо? — произнесла обладательница белого халата.
— Нам к Василию Ивановичу, — произнёс Монахов.
— Сейчас узнаю, — произнесла женщина и захлопнула дверь, заперев замок.