— Не знаю. Думаю, что вы еще будете относительно молодой. Изольда Соломоновна, давайте я вам задам прямой вопрос: вы удовлетворены своей жизнью? Хотели бы вы, переписать кое-какие ее страницы?
Изольда долго молчала, было видно, что Лидин вопрос заставил ее сейчас задуматься о своей судьбе, о которой она в последнее время и так неотступно размышляла. Впрочем, Лида прекрасно знала, о чем Иза будет говорить, что до сих пор невероятно ее волновало, наполняло горечью: сиротство, ужасная тетка Люба, так и не заменившая ей умершую мать, и витающую зловещим облаком надо всем ее отрочеством, отравляющим, удушливым и неизбывным.
— Я в 12 лет потеряла обоих родителей, они умерли в эвакуации с разрывом в две недели. За мной приехал дядя и отвез меня в Москву, где я стала жить с маминой сестрой тетей Любой и ее мужем. Я им мешала, они не хотели детей. Мы жили в одной комнате, я слышала звуки их супружеской жизни, когда не спала по ночам. Они меня били: дядька в сердцах, а тетка холодно. Тетка — злой и холодный человек, она не умела ни любить ни жалеть. Я два раза убегала, меня возвращали. Целыми днями я сидела в квартирах подруг, обедала у них, делала уроки … дом казался мне адом, я ненавидела туда возвращаться. Никто не видел и не понимал моих страданий. Тетка орала на меня за плохо протертую пыль, за смятую скатерть, за мелкие и незначительные проступки … она хотела, чтобы я заплакала, попросила прощения, но ни разу этого от меня не дождалась … я ей не доставила такого удовольствия … Она испортила мою личную жизнь … она, она … она …
А мой любимый дядя Леля, я его обожала, боготворила … он за меня не заступился, он был с ней заодно, он предал меня, меня вся семья предала. Я не такая как они, они — обычные мещане, хотели меня подровнять, чтобы не высовывалась, а не вышло … смеялись надо мной, не уважали, не ценили, слова доброго никогда не сказали, только гадости всю жизнь от них слышала … говорили, что друзей больше люблю, чем родственников … ну и что? Да, друзей я выбирала, а их выбрать не могла … Никогда родственники меня не понимали, я для них — белая ворона, урод в семье, дурой считали …
Лида без удивления наблюдала, как старуха с нависшими мешками под глазами, расплывшимися животом и грудью, колыхающимися как студень, с тонкими конечностями, с висящей на атрофированных мышцах кожей, усыпанной старческими пигментными пятнами, кричит о горестях своего раннего детства, о своей так и не зажившей моральной травме сиротства, как оказалось разъедающей всю ее жизнь. «Тетка … тетка … злая и бессердечная тетка …» — Лида была уверена, что в «альтернативке» тетки не будет. Тетку заменят, очень уж она была значима: убрать — многое изменить к лучшему. Лида, однако, знала и другое: Иза была не полностью объективна, так и не смогла отойти от своих давно сложившихся стереотипов: не поняла, не приняла, не простила … видела ситуацию, сфокусировавшись только на своих переживаниях. Изольда произносила свой горячечный монолог, даже не замечая, что тех, о которых она до сих пор с болью вспоминает, давно нет в живых, что они ее любили, каждый на свой лад … и она была часто неправа … «Вот сходит в „кино“ … ей это будет полезно» — Лида уже не сомневалась, что Изольда согласится на ее предложение, она не из боязливых, терять ей нечего, а приобрести — заманчиво.
Об Изольде Андрей ее специально предупреждал: из сегодняшнего списка она была единственной, которой предстояло две альтернативных жизни. Такое бывало и раньше, но редко. Значит изменят две основных вещи, совершенно непохожие, не связанные друг с другом, какие-то важные факторы, от которых зависит дальнейшее развитие ее судьбы. Сказать ей об этом сейчас или нет? Может не надо? Одну «другую» жизнь она потянет, а вторую «другую» — это для старухи слишком? «Эх, скажу … старуха не из слабонервных». Хотя, она не спрашивает про то, чем другие часто интересуются: а что же в них изменят … боится что-ли …
— Изольда Соломоновна, в отношении вас у синклита особые планы, не хочу этого от вас скрывать. Вам предлагается не одна, а две альтернативных жизни в «зазеркалье».
Чтобы разрядить обстановку Лида иногда пользовалась термином «зазеркалье» вместо «антимиров или альтернативных действительностей». Люди понимали, что она имеет в виду.
— Две? Значит и менять будут разное. Так?
— Так.
— А что изменят? Я хотела бы знать.
— Мне трудно это предсказать. Могу только предположить, хотя не уверена, что вам стоит слышать мои предположения. Они могут быть совершенно ошибочны, а вы примете решения на их основе. Не стоит этого делать.
— Ну а все-таки …
— Нет, не стоит. Просто скажите мне, согласны ли вы обдумать наше предложение? Да или нет?
— А могу подумать еще?
— Нет, мы направим вас в «кино», особая возможность, предоставляемая в капсуле. Вы там увидите себя как бы со стороны, глазами других людей. Это может быть вам приятно или неприятно, но мы на «кино» настаиваем. Просмотр эпизодов своей жизни чужими глазами поможет вам принять решение. С другой стороны вас это пока ни к чему не обязывает. После «кино» вы все еще можете отказаться от предложения.
— Ладно, а как я попаду в это ваше «кино»? И еще, как я попаду назад в санаторий?
— Изольда Соломоновна, вам не надо никуда «попадать». Вы уже в санатории, не помните о капсуле совершенно, чувствуете себя хорошо. Насчет «кино» — не беспокойтесь. Вы там окажетесь безо всяких усилий …
Лида уже не видела Изольды, она сидела у себя на кухне, ощущая легкую усталость и голод. Вот и все пока … они посмотрят кино и сегодня же дадут ей ответ … интервью закончились, больше они ни о чем разговаривать не будут. Минус один точно: Михаил Ясулович. Жаль. Он ее переиграл. Куда ей. Насчет Нины Львовой: пока непонятно. Скорее нет, но в «кино» Нина попадет. Через какое-то время пятеро предстанут перед ней вновь. Попытки обсуждать кино она вежливо пресечет. Будет много обиженных, как всегда … что ж … «чужой» взгляд безжалостен, люди расстраиваются, но «кино» необходимо.
Лида начала готовить себе ужин, когда мягко засветилась боковая стена. Она увидела лицо Андрея, как обычно за ним не было видно никакого фона. Лицо как бы висело в практически бесцветном пространстве, которое не было ни комнатой, ни студией, ни операционным залом, ничего узнаваемого. Хозяин говорил с ней «неоткуда», а голос его, как всегда, был лишен каких бы-то ни было эмоций:
— Поздравляю, Лида, хорошая работа. Спасибо. На сегодня у вас все. Отдыхайте, поужинайте и ложитесь спать.
— А где Андрей? Мне бы хотелось, чтобы он был здесь.
— Лида, он сейчас в «кино». Я готов удовлетворять ваши желания, но только до определенного предела. Простите.
— Ну, почему? Я устала, вы сами сказали, что я хорошо потрудилась. Что мне теперь отдохнуть нельзя?
— Лида, речь не о ваших удовольствиях, речь о нем. Не надо мешать ему думать. Ночь с вами его отвлечет. Что еще? Вы хотите меня о чем-то спросить?
— Что модифицируют в Изольде?
— Почему вы спрашиваете? Обычно вы об этом не думаете.
— Я хотела бы сама в ней изменить две вещи. Можно?
— Ладно, хорошо. Что вы хотите?
— Родители не умирают, она не сирота, или пусть хоть мать не умирает … и еще … она была беременна от любимого человека … пусть у нее родится сын. Ему сейчас было бы 44 года. Она не дала ему родится … в «альтернативке» Изольда не делает аборта. Можно так сделать?