— Почему?
— Да, потому, что человеку этого не надо. Вы разве можете быть уверены, что нигде никогда не жили? Никто в этом не уверен, однако людей эти мысли вовсе не занимают. Все живут здесь и сейчас.
Лида знала, что происходит у Андрея в голове. Он пока не готов дать ей утвердительный ответ, но сам его не исключает. Ему надо подумать, попробовать сопрячь ее предложение со своим новым иудейским кредо. Творец правит всем, я, Андрей Дворкин — песчинка, несомая Его волей. То, что говорили нам пророки — истина, их законы справедливы и незыблемы. Творец знает все, что со мною происходило, происходит и произойдет. Он воздаст мне за исполнение Его заповедей и накажет, если я их нарушу. Не надо ни к чему стремиться, Бог дает то, что ты заслуживаешь, он руководит твоей жизнью, это хорошо и правильно. С тех пор как Андрей стал соблюдать Закон он практически полностью отказался от своих честолюбивых творческих планов: не надо чужого признания, не стоит стремиться к славе и деньгам. Раньше он так радовался удавшимся выставкам своих работ: то снимал стариков в домах престарелых, то матерей с дочерьми, то Питерские задворки. Темень, морщинистые лица, пожилые некрасивые люди, кучи мусора, полуразрушенные дома — вот что его интересовало. Сейчас выставки и заметки по поводу его работ в русском журнале стали безразличны. Он работал, чтобы кормить семью, платить за еврейское образование детей.
Жена Марина перестала заниматься танцами, растолстела, но Андрею это было безразлично. Жена — есть жена, главное, что она хорошая и верная еврейская женщина. Его семья и есть его настоящее богатство. Он их всех любит уважает. Он — хороший еврей, они готовят кошерную еду и соблюдают тагарат гамишпах, закон семейной чистоты. Сначала, когда реббе, которого Андрей считал другом семьи, убеждал его не трогать «нечистую» жену до миквы, очистительной ванны, он сомневался, что сможет так строго регулировать свои желания, но потом с удивлением понял, что так даже лучше, жена делалась более желанной. Десятидневный перерыв каждый месяц вовсе не был ему в тягость, наоборот, Андрей отдыхал от Марины, спал один, внизу, в фотолаборатории. И вообще, секс перестал доставлять ему острое наслаждение: вечное утомление, маленькие требовательные дети, заботы, обязанности.
За ужином Андрей пил, но алкоголь не делал его веселым, он пьянел, становился раздражительным, злым и нетерпимым. В глубине души ему бы хотелось, чтобы семья чаще оставляла его в покое, жизнь в Москве, юность и свобода все чаще представлялись ему невозвратным золотым веком. Свою ностальгия он считал грехом, уводящим его от праведной жизни. Тоску по далекой свободе Андрей старался обуздать, но Лида видела, что прошлое по-прежнему присутствовало в его жизни и как бы он не старался себя убедить, что у него все прекрасно, ощущение, что он чтобы упустил или упускает, что он мог бы быть достойным большего, не покидало его.
Сейчас обещание другого шанса Андрея завораживало. А вдруг он будет счастливее, все сложится по-другому, он проживет более яркую, полную взлетов и падений, жизнь! Если он в «капсуле», значит Творец так ему предназначил, значит так и надо. Бог его испытывает, разве он вправе ослушаться Его волю? Или все как раз наоборот: нельзя поддаваться искушению, искать других путей, кроме тех, что ему назначены?
А эта Лида … какая красивая женщина. Он мог бы ее снимать без конца. Не в чертах лица конечно дело. Он искал бы вечно ускользающие выражения ума, воли, манящей хитрости, лукавой всепонимающей усмешки. Ах, черт: она ему по-настоящему нравилась. Давно он не видел таких баб: четких, проницательных, женственных, внутренне свободных, самодостаточных. Да что себе врать! Он хочет быть с ней. Ну как это так? Если он изменит Марине, от станет «мамзером», неверным мужем и никогда не будет счастлив снова, Марина может от него уйти, ни одна честная еврейская женщина не вступит с ним в брак, жить с кем-то вне брака — грех. Что ему тогда делать? Жить с нееврейкой? Когда-то он так и делал, но сейчас … не станет. А, ведь, эта Лида вовсе не еврейка, шикса. Ничего хорошего из этого не получится. Но тут у Андрея появлялось другое соображение: он в капсуле и может делать, что хочет. Тут особое пространство, где ни один закон не имеет силы. Вот его шанс, ему нельзя противиться. Конечно Творец присутствует и здесь, но … что «но», Андрей не решил, но Лида должна быть сегодня с ним … и будет.
Конечно Лида «читала» все, что происходило в его голове. Мысли про Творца и иудейский семейный уклад были ей не близки, но про Капсулу … она и сама так думала. Конечно ее муж не был ее первым мужчиной, но в свои 58 лет, она давно перестала помышлять о любовниках. И даже не потому, что измена мужу представлялась ей чем-то стыдным и недопустимым. Просто любовники, и связанное с ними эмоциональное напряжение, стали ей не нужны. Впрочем, никаких иллюзий она не питала: в Москве ей действительно было 58 лет, а тут, в Капсуле … она даже и не понимала, насколько она стара или молода. Здесь она по-другому себя ощущала в принципе. Клиенты-мужчины оказывали на Лиду впечатление, это правда, она всегда их на себя примеривала. Из сотен она выбрала для себя всего несколько человек. Приводила их в «дом», иногда меняла его, делая частью любовной игры, дом становился союзником, соглядатаем, что придавало ее единственной прекрасной ночи особую остроту. Лида считала, что ее служба в Капсуле тяжела, и она имеет право на расслабление, если сама того хочет. Синклит не возражал, было похоже, что ее личная жизнь их не слишком волнует, хотя не знать о ее редких партнерах они не могли.
Что-то такое в этом Андрее было. Сейчас перед ней сидел зрелый мужчина, еще не несущий в себе никаких преждевременных признаков старения, но уже и не выглядевший юным. Белая рубашка, на голове кипа, черные брюки подкатаны по колено. Аскетичная униформа праведного еврея, но в его глазах желание. Таких мужчин у нее никогда не было: Андрей артистичен, эмоционален, в сексе с любимой женщиной альтруистичен, с ним будет хорошо. Редкий тип мужчины, для которого любая женщина, с которой он ложится в постель — любимая. Он может ее сейчас же забыть, но ночь любви с ней поднимет их обоих на такую высоту, которая людям более рациональным вообще недоступна. Лида ненадолго заколебалась, но решила себе его «разрешить»:
— Андрей, а давайте ненадолго отложим ваше решение. Мне бы хотелось пригласить вас к себе. Я, ведь, знаю, о чем вы подумали.
— Этого не может быть, никто не может читать чужих мыслей.
— Я могу. В капсуле я обладаю такой способностью. Без этого я не смогла бы нести свою службу. Поверьте мне на слово. Я, ведь, могу просто вам ваши мысли пересказать. Стоит ли это делать?
— Почему не стоит? И о чем же я думал?
— Вы, Андрей, представляли нас с вами в постели … мне продолжать?
— Ладно, не надо. Вы сказали, что приглашаете меня к себе … куда «к себе»? Мы же сейчас в Венеции. Вы живете здесь?
— Андрей, это не Венеция. Я тут естественно не живу. Мне вовсе не хотелось бы жить в безлюдной Венеции. У меня здесь есть свой «дом». Туда я вас и приглашу. Хотите?
— Хочу.
Лида видела, что Андрею у нее нравится. Ему все еще было зябко и они уселись в глубоких креслах у пылающего камина. Андрей наслаждался уютом, дома у него такого не было. Маленький убогий старый домик, заполненный тремя детьми, где у него практически не было своего пространства. Им овладело давно забытое, но такое знакомое чувство: он один на один с женщиной, которой он нравится, и которая нравится ему. Нет никаких запретов, а поэтому ни в коем случае не стоит спешить. Андрей давно вышел из щенячьего возраста, когда он хватал девчонку в охапку и тащил ее на кровать, впопыхах пытаясь раздевать. Он будет с Лидой и воспользуется каждым мгновением ее присутствия в его жизни. Может для этого он и попал в капсулу. Даже, если его решением будет возвращение в свою рутинную жизнь в Сан-Франциско, все равно стоило проходить через зловещий туннель, чтобы получить Лиду. Конечно стоило. Андрей испытывал странное, знакомое мужчинам чувство: расслабленность и напряженность, уверенность в себе и нервность, дежавю очередной спальни и острая новизна незнакомой женщины.
— Раздевайся.
Теперь он говорил Лиде «ты», уже считая ее своей женщиной. Повелительный оттенок, настоятельная просьба, предвкушение ее послушания. Он давно таким не был. Супружеский секс … нечистые дни … супружеский секс по пятницам … воздержание, причем к сожалению вовсе не трудное … законные нечистые дни. Он привык так жить, но сейчас Лида видела его красивое, ставшее одухотворенным лицо: темные узкие глаза, крепко сжатый рот, волевая складка на подбородке. Вместе с тем в лице Андрея не было никакой животной мачизмы, он совершенно не выглядел самцом-охотником. Интеллигентное, умное, ставшее внезапно значительным лицо, лицо артиста. Крепкие длинные пальцы. Лидой овладела нервная дрожь. Он начала молча раздеваться, и сняв туфли, стояла теперь перед Андреем, который совершенно одетый спокойно на нее смотрел.
— Ложись … теперь повернись ко мне спиной … ногу немного подтяни … убери волосы с шеи … так, хорошо, очень хорошо … угу, так … теперь ляг на другой бок, ко мне лицом, нет, не смотри на меня …
— Что ты делаешь? Иди сюда.
— Нет, еще рано. Дай мне на тебя посмотреть. Свет надо приглушить … Будет потрясающий кадр. Да тут уйма классных кадров … Ты же мне попозируешь, не откажешься?
— Ты что меня снимаешь? У тебя же здесь камеры нет.
— Ну и что, что нет. Я «вижу» кадры. Ты же мне «сделаешь» камеру? Мы же в капсуле, ты сказала, что здесь можно почти все. Камера — для тебя пустяк. Сделай мне Canon ЕОS 5D Mark III, дорогая штука, больше трех тысяч, но ты же можешь … пожалуйста.
— Андрей, я могу конечно, как ты говоришь, сделать камеру, любую, какую захочешь, ты даже сможешь меня сфотографировать, да только из капсулы ничего нельзя никуда вынести. Кадры будут существовать вместе со всем, что ты видишь, только в этом пространстве. Ты настаиваешь на камере?
— Да, нет, я понял … ладно, забудь. Просто ты — особая женщина, я хотел бы тебя запомнить.
— Не выйдет. Мы с тобой об этом уже говорили.
Андрей одним движением разделся и лег рядом с Лидой на белые простыни. Их смуглые тела двигались в унисон, его жилистая спина, упругие ягодицы, крепкие длинные ноги покрывали ее небольшое изящное тело, впечатываясь в ее раскинутые колени. Он оказывается сильный неутомимый любовник. Это он с ней такой, ведет себя так, как будто у него давно не было женщины. Лида знала, что сейчас он забыл Марину и Люду, которая была у него перед эмиграцией, и других не таких уж многочисленных москвичек. Его руки властно подвигали ее тело, гладили, ласкали его, приспосабливая под свои желания, безошибочно угадывая ее. Оба знали, что у них немного времени, что их близость кажется острее от необычности ситуации, от того, что ее невозможно повторить. Сейчас пройдет какое-то условное странное время и они навсегда разойдутся, чтобы больше никогда не столкнуться.
— Нас с тобой кто-нибудь видит? Я имею в виду тех, на кого ты работаешь?