Перстень вьюги: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он усмехнулся.

— В основном сталкивались лбами с профессором Суровцевым, нашим руководителем. Упрямый старик. Мы проектировали большую машину. А теперь он не пожелал эвакуироваться. Остался в лаборатории. Вывезти оборудование не успели. Ну, он и остался со своим лаборантом Карлом. Другие сотрудники ушли на фронт.

— Блока я понимаю. Не разумом, а сердцем. Помните это:

И еще мне нравятся стихи Лермонтова. «Демон».

— У вас склонность к мистицизму?

— Не выдумывайте! Говорят, будто Лермонтов был религиозен, а я не верю. Человек, написавший «Демона» и «Героя нашего времени», думаю, не верил ни в бога, ни в черта. Гордость духа байроновская, а вернее, наша, славянская. Ни от кого столько не доставалось богу и его присным, как от русского мужика-матерщинника.

Он усмехнулся.

— Первоначально ругательства играли роль заклинаний. Когда долго не было дождя, мужик поднимался на бугор и, потрясая кулаками, начинал выкрикивать свое мнение о боге и его матушке, ожидая громов и молний на себя.

— Вы мастер сочинять. Ничего такого не было. Но объясните: почему первая фашистская бомба упала в Ленинграде, в сквере, рядом с бюстом Лермонтова? Говорят, осколок вошел в левый и вышел в правый висок. Еще одна дуэль?

— Да, это символично. Вандалы всегда начинают с уничтожения людей искусства и литературы, их творений. Ведь они — самые бесстрашные обличители варварства. Я хотел бы после войны встретиться с вами именно в Ленинграде. Ну, у сфинксов или у Ростральных колонн. Или на одной из аллей Летнего сада.

— Вы угадали. Пространство между двумя сфинксами — мое любимое. Да, да, самое любимое. Удивительное дело: когда я впервые попала в Ленинград, то показалось, будто раньше жила здесь. Хотя ничего подобного не могло быть. Без подсказки знала, где искать Летний сад, стрелку Васильевского острова, как попасть на Петроградскую сторону. Все, все знала. А у вас есть любимое место в Ленинграде? Ну, куда вы всегда приходите в свободные часы?

Он задумался:

— Мне нравилось ходить по набережным. Я их все исходил.

— А я, как заводная, вышагивала от одного сфинкса к другому. Особенно перед экзаменами. Говорят, это настоящие сфинксы, их привезли из Египта.

— Совершенно верно. Они украшали заупокойный храм фараона Аменхотепа Третьего.

— Вид сфинксов всегда как-то успокаивал меня. Начинала думать о вечности, и мелочи жизни, неприятности отступали на второй план. Ведь неприятности, даже самые крупные, отступают перед вечностью.

— У вас случались неприятности?

— Ну, этого добра всегда хоть отбавляй. Только у меня с самого начала не все как у людей. Якут Данила объяснил, что по ихнему старому календарю я родилась в год Змеи или Скорпиона, не помню уже точно.

Он заинтересовался:

— Что вы имеете в виду, когда утверждаете, что у вас все не как у людей?

— Ну хотя бы этот алмаз… Думаете, ради красного словца тогда говорила об алмазе, чтоб повеселить солдат?

Для них сказка, да и только. Да и кто из них видел хоть раз в жизни алмаз? Вы, к примеру, видели?

Дягилев как-то неопределенно хмыкнул:

— Не приходилось. Я вырос в обыкновенной рабочей семье, родом из Саратова. У нас там с алмазами туго. Не то что у вас в Оймяконе.

— Опять поддразниваете? — рассердилась она. — Так вот знайте: все, что расскажу, — сущая правда. В детстве я встретила необыкновенного человека. Геолога Ивана Григорьевича Теплухина. Иногда я думаю: а что, если бы встречи не было? Жизнь, наверное, сложилась бы совсем по-другому. Так бы и осталась в поселке своем. А поселок наш, как уже говорила, находится километрах в шестистах от Оймякона.

В тех краях в двадцатые годы было почище, чем во всех джек-лондоновских клондайках. Мало кто знает, что, когда открыли золото на незаметном ключе, туда ринулись тысячи вольностарателей. Пробирались по пояс в снегу, тянули за собой санки с провизией, мерли от голода и цинги. Шли через тайгу и зыбучие мари. В 1925 году все прииски были объявлены предприятиями всесоюзного значения. Вот тогда-то и послали в тот поселок моего отца и мою мать — оба были техниками-геологами. Мать очень скоро возненавидела золото. Отец сделал ей кольцо из бронзы. Я храню его. Бронза в наших местах считается символом верности. Тоже ненавижу золото. Наблюдала, как алчно загораются глаза старателей, когда они смотрят на дно лотка, где в черном шлихе блестят золотые крупинки. До сих пор в ушах звенят кайлы, которыми били по вечной мерзлоте. Якутия… В наших местах — невысокие оголенные горы, печальные, безжизненные. В них навсегда застыла первозданная унылость. Я почему-то побаивалась этих пологих бледно-коричневых холмов, они отделяли наш поселок от остального большого мира, словно бы стерегли. Зверские морозы. Полюс холода, одним словом. Представьте себе несколько бревенчатых домов, стоящих вразброс. Дома, амбары, юрты якутов. Здесь был прииск, но порода оказалась бедной, прииск закрыли, приискатели разбрелись кто куда. А мой отец, техник-геолог, остался. Вообще, когда мать умерла, он сделался вроде как бы не в себе, не хотел никуда уезжать от ее могилы. Я мать помню плохо. Моей нянькой, по сути, был старый якут Данила, юрта которого стояла рядом с нашей избой. Когда отец уходил промышлять белку, Данила присматривал за мной. Я хорошо помню его юрту. Камелек с широкой прямой трубой, выходящей наружу, лавки, устланные оленьими шкурами. У себя дома мы тоже спали на таких лавках — оронах. В свое время Данила был приискателем. По укоренившейся привычке он иногда совершал на своем олене поездки в верховье реки, где у него была припрятана бутара — ящик для промывки золота. Он был убежден, что на галечниковых косах должно прятаться золото, но намыть так ничего и не удавалось.

Данила знал много якутских сказок, по-русски он говорил хорошо, и, собственно, я воспитывалась на якутском фольклоре, моими героями были Чаачахаан и Ала-Могус. Чаачахаан — хитрый старик, а Ала-Могус — чудовище, пожирающее всех. Мне особенно нравилась сказка про Парня-сироту, которого унес Парень-вихрь. Парень-вихрь все ключи от своих амбаров доверил Парню-сироте. Кроме одного. Когда Вихрь отлучился, Парень-сирота взял запретный ключ. В запретном амбаре стоял серебряный гроб, а в гробу — девушка невероятной красоты, которая сразу же ожила. А потом, разумеется, вышла замуж за Парня-сироту. Она оказалась царской дочкой. И все в таком духе. Из своих дальних поездок Данила привозил мне прозрачные топазики, фиолетовые аметисты, слоеные агаты, кристаллы дымчатого кварца, золотистого до черноты. Было у меня гнездо темно-красных гранатов в темно-серой зернистой породе. Особенно полюбился голубоватый камень, который тлел на солнце всеми цветами радуги. Я могла забавляться им часами. Думаю, это был волшебный кристалл. Когда я вглядывалась в его глубины, то видела дальние страны, пальмы, берег океана с бесконечным песчаным пляжем или же лица людей. Я грезила наяву. О дальних странах и городах иногда рассказывал отец. Теперь я понимаю: он был романтиком. Мечтал открыть золотую жилу, чтоб загудели наши малолюдные места. Наверное, он был честолюбивым, так как мечтал о большой славе. А возможно, ему хотелось, чтобы моя мать гордилась им. Ведь он любил ее без памяти. Он был напичкан всякого рода возвышенными афоризмами и пытался втолковать их сокровенный смысл мне. Ах да, о голубом камне… Этот камень сыграл особую роль в моей жизни. Не будь камня, возможно, я не потеряла бы отца, не оказалась бы в Ленинграде и, конечно же, не встретила бы вас. Судьба человека подчас зависит от каких-то, можно сказать, нелепых случайностей. На уроках химии нам говорили о хаотическом, броуновском движении частиц. Так и судьба людей заполнена часто хаосом, и куда тебя вынесет, не знает никто.

Вот вы всякий раз ополчаетесь против всего, что мешает людям жить крупно. Вы хотите, чтоб все всегда жили под высоким напряжением. Но всем ли по плечу подобная ноша? А иногда случай вмешивается в нашу жизнь, может вознести или раздавить, как букашку. Раньше я не придавала значения случайностям, а теперь прониклась к ним почтением.

Я тысячу раз могла потерять тот голубой камешек. Мы, поселковые ребятишки, обычно менялись камнями. Мне предлагали за голубой кристалл самый настоящий яшмовый опал и настоящий турмалин и кусок самородной серы в придачу, но я отказалась. Те камни казались мне мертвыми, а в моем жила радуга. Отец, как-то повертев его между пальцами, безразлично сказал: «Горный хрусталь…» Я запомнила звучное название. Струганцы горного хрусталя в наших краях встречались часто, им не придавали значения. Попадались бесцветные водянопрозрачные кристаллы, мутно-голубой кварц, дымчатый, молочный. Местные шаманы вешали алкоголикам фиолетовые аметисты, которые якобы охраняют от опьянения. Смешно, но факт. Я про каждый минерал могла рассказать целую историю. Вам приходилось когда-нибудь видеть занорыш в пегматитовой жиле? На его стенках сверкают кристаллы, и это волшебное зрелище.

— А что такое этот самый занорыш? — робко спросил Дягилев.