– Дело послали в губернию, пойду и я в губернию, что бог даст! Недолго ей собираться: сложила в мешок, что было, повесила на спину, палочку в руки… Пошла. Где устанет очень, припросится к доброму человеку и подъедет; а когда уже вовсе выбьется из сил, то день-другой и пересидит. Сяк-так и кое-как наша Ивга дотащилась наконец до губернского города…
– Что… это… такое?.. Покрой, Мати Божия!.. – так вскрикнула Ивга, увидевши с горы уже не свой маленький, но большой губернский город… Всплеснула руками и не знает, как и рассматривать его… Дух занимается… В животе холодно…
– Смотрю-смотрю… и конца не видно!.. А церквей-церквей!.. А хором-хором!.. Ну, тут, когда не пропаду, так добрая буду!.. Уже-ж!.. Не ворочаться же назад.
Так думая, Ивга задумалась крепко; когда же задумалась, то и не страшно за нее. Не бойтесь, что она одна, без всякого руководства, без чьего совета, будет обращаться в таком огромном городе между панами (она думала, что как в селе все мужики, а в городе должны быть все «паны наголо»); она не придумает, как к кому подступить и как просить за Левка.
Вошедши в первые улицы города, она удостоверилась, что не одни паны в городе живут, но и простого народу довольно. Это ее успокоило и облегчило душу ее.
На ее с частье, и пристала она в выгодное место. Женщина с одною только девочкою приняла ее на квартиру с условием помогать ей в работе и за весьма небольшую плату в содержание. То отдыхая, то полдничая, Ивга рассказала хозяйке, откуда она и по какой нужде пришла в город.
Хозяйка подперлась рукою и крепко головою покачала:
– Не знаю, – говорит, – как ты тут вывернешься?
И начала Ивге рассказывать, как водится у здешних судящих панов. Она знала все, потому что с малых лет служила у господ; как же добыла девчонку, так была у секретаря кормилицею и очень хорошо знала, как и с чем к ним приходят и в какие двери выходят. Между прочим, она говорила ей:
– Ты не бойся великих панов; чем больший пан, тем он простее и ласковее. Это у мужиков, когда выскочит в атаманы, так он уже на тебя и не смотрит; а уже как головою станет? Так, батюшки! Не смей к нему и близко приступить. Паны же не так: смело говори ему все, не бойся ничего, только говори правду, не солги и не прилги ничего; тотчас заметит и прогонит.
– Как же мне быть, тетушка? Если к великому пану придется идти, что ему понести на поклон?
– Сохрани бог! Конечно, есть старосветские паны, что булочку, но и то невелику, лишь бы тебя за усердие не обидеть, примет; хлеб святой поцелует, а тебе расскажет все дело, совет подаст и велит еще попотчивать. Это у больших панов такой обычай. А вот меньшие «панки» и «полупанки», так с ними только держись! И даешь, и не даешь; сторгуешься, взнесешь, все мало, еще вытягивает. Сохрани тебя Бог от них! Добирайся смелее к старшим.
Во весь вечер рассказывала хозяйка, как поводится у панов, а Ивга все, как говорится, на ус мотала и располагала, как приняться ей за дело.
Это же было вечером в субботу, а в воскресенье Ивга, вставши, принарядилась и пошла рассматривать город. Рассказывала после, что, как в лесу, говорит, хожу, даже страшно! Народу на базаре не протолпишься, а нет никого знакомого! Никто тебе не кланяется, никто ни о чем не спрашивает… Слезы меня, говорит, проняли!.. Брожу, как сиротинка! Зазвонили к церквам… А какой звон! И до сих пор гудит в ушах! Я и пошла к самой большой да к прехорошей церкви. Что же? Солдаты меня и не пустили, уж я и гривну давала, так не пустили, и не пустили, и денег не взяли. Но я таки не пошла от церкви, все ожидала, чтоб ближе поглядеть на великих панов. На беду, себе отроду не видела никого старшого, как пана исправника, всего два или три раза; в своем же городе, хоть и видела судящих, так после того, что они мне сделали, я не знаю, паны ли они? Как вот к полудню начали выходить из церкви… Батюшки! Что народу, а что и господ!.. Как вот идет один… так и впереди, и назади, и вокруг его все паны, все паны! А сам же каков? Весь воротник, на рукавах все вышито, а на шее крестов, крестов! На груди золотая звезда, через плечо широкая лента красная, на плечах золотые кисти, как жар, горят, а весь сам так и сияет; прямо и не смотри на него! Перед ним бегут паны и расталкивают народ и около его наблюдают, так что и пылинке не дадут упасть на него. Когда сел в свою коляску, а лошади подпрыгивают, фыркают и, как муха, полетели, а он, то и дело, что всем кланяется. Удостоилась и я ему поклониться, но как далече стояла, так он меня, может, и не видел. Спросила у стоявшей подле меня женщины, кто это пан такой? Так сказала:
– Сам губернатор! Хороши паны шли за ним, да все не так. Были старички и молодые с кавалериями… Уж насмотрелась!..
Потом говорила хозяйке:
– Если мне придется о чем просить губернатора, то я и не смогу перед ним стоять; упаду и не посмею встать.
– Ничего, – сказала хозяйка, – то он перед народом такой, чтоб его уважали и почитали, как он есть начальник над всеми. Приди же к нему в дом, так приветливее его и нет. Десять раз расспросит и все с ласкою, приветливо, и когда что можно сделать, сам хлопочет, чтобы скорее оканчивали дело; когда же не может пособить, так все растолкует, почему и зачем не можно; уговорит, чтоб не тужил, даст совет, что делать, а бедному подаянием пособит. Ты не бойся его, он – как отец. Недаром сказано: губернатор – всем защита, все за него молят Бога.
Пока еще до вечера, Ивга походила по городу, расспросила у доброго человека, в каких хоромах суды. Узнала от него, что ей надобно прийти в тот суд, что зовется «Угомонная палата»[275] – так выговаривала Ивга; обошла около тех хором. Когда видела идущих или едущих панов, все приглядывалася к ним, чтобы не бояться их, когда случится говорить с ними. В крепких мыслях легла спать, но не очень заснула, все ожидая, что будет с нею завтра…
Наступило утро. Ивга, вставши, от чистого сердца помолилась Богу, даже всплакнула, прося помощи его, и пошла. Не преминула зайти в церковь и подать священнику на часточку, прося его помолиться «о Левковом деле». Хоромы она тотчас нашла и вошла в них… Господи! Что ей тут делать?.. Все двери, все двери, все двери; туда пройди, там двери, лестницы, опять двери; сюда пойди, то же самое: лестницы да двери, двери да лестницы… Больше ничего нельзя и увидеть! Народ же все туда и сюда шатается: панычи перебегают, паны подъезжают, идут, приветствуются, кое-что между собою разговаривают… А наша сердечная Ивга стоит как в лесу, не знает, куда ей идти и как назвать палату, забыла! Хотя и спросит кого: «Где палата?» – «Какая? Палата не одна», – отвечают ей, а она не вспомнит. Потом вспомнила и спрашивает: «Угомонную палату». Ей, усмехнувшись, показали; и тут она раз пять ошиблась и наконец вошла… Сидит солдат и спросил ее:
– Кого тебе надобно?
– Это ли, дядюшка, палата уго… мо…
– Это.
Вот она и вошла в горницу, а горница длинная и все столы, все столы; а за столами сидят панычи и все пишут.
Ивга, вошедши, помолилась, низко поклонилась панычам и сказала:
– Боже вам помогай! С понедельником будьте здоровы!
Панычи взглянулись между собою, усмехнулись и молчат. Как вот один, немного пописав, встал, подошел к ней и спросил, да так скромно, приветливо:
– Что нужно тебе здесь, девушка?
– У вас ли, ваше благородие, дело о нашем Левке?
– О каком Левке?
[275] «Угомонная палата» — уголовный суд. (Прим. Л. Г. Фризмана)