Ивга стоит, как окаменелая, трясется, и свет бледнеет в глазах. Едва могла проговорить:
– Что ты это наделал?..
– Знаю, что я сделал. Не боюсь Бога милосердного, не боюсь и суда. Почему с меня допроса не снимают? Как бы меня спросили в суде, я бы все рассказал…
– Расскажи мне… Пускай я буду знать, зачем ты это сделал…
– Тебе всю правду расскажу, но и допрос надобно же с меня снять. Вот слушай и судьям скажи: когда я остался в светлице…
– А зачем арестант разговаривает с бабами? – увидевши их, закричал сержант. – Гоните их вон! Подали милостыню, ну и далее.
Тотчас и увели Левка. Насилу успела Ивга отдать ему принесенное. Солдат взял их за руки и вывел из острога…
Что теперь делать Ивге? Левка еще не допрашивают в суде… Он что-то имеет рассказать… и оттого он не боится ничего… Что будет, то будет: пойду в самый суд, попрошу, чтобы скорее его допросили. Вот тогда, когда он не так много виноват, то его и отпустят…
Не знаю, другая на ее месте осмелилась ли бы идти в суд? Как бы другая и доспросилася, а ей и нужды мало: живая, проворная, смелая, в словах бойкая без болтовни – а все тихо, учтиво, скромно. Ее никто не одурит, не испугает, не остановит, ни с намерения не собьет; когда что придумала, так уже она не остановится, доведет до конца; ума в ней было много: от матери своей набралась. Так такая не дойдет, куда ей надо и куда задумала? Оглянувшись туда-сюда, перекрестилась и… пошла!
Спрашивая у встречающихся с нею, наконец доискалася, где тот суд, что исправник присутствует. Вошла… Писарей немало, а народу столько, что и пробраться нельзя. Тут привели арестантов; тут солдат о квартирах; тут человек жалуется, что чужой скот выбил у него гречиху; тут старая мать с просьбою на детей, что не хотят кормить ее; тут о ворах, тут о пожаре, о скоропостижно умершем, и о всякой, всякой нужде хлопочут, а судящие только порядок всем дают.
Осмотревшися, наша Ивга, прислушавшися и приглядевшися ко всему, стала между народом пробираться. Вот и дошла до какого-то пописушки в затрапезном халате, поклонилась и спрашивает:
– Если бы вы, паныченько, сделали милость да скорее допросили бы моего Левка.
– Какого там Левка?.. Поди себе и с ним! Тут некогда, а она носится со своим Левком.
Не оробела Ивга, а тотчас на хитрости. Она подумала, что это еще, должно быть, невелика птица, когда в халатике. Зассорюся я с ним, тогда старший подойдет. Вот она на него с упреком:
– Чего же вы тотчас сердитесь? Я вас прошу, а вы, не знавши человека, тотчас и посылаете его сюда и туда. Сами б проходились…
– Что? Ты еще смеешь и кричать на меня? Сторож, вытолкай ее!
– И, нет, вы меня не толкайте, – еще громче начала говорить Ивга. – Я пришла за делом. Так если вы письменные, то вы не выталкивайте, а выслушайте…
– Да что же ты тут расщебеталась? Я тебя тут за косу… – крикнул было пописушка да и прикусил язык, увидев вышедшего кого-то, – как пересказывала Ивга: рожа у него красная, оброс бородою, лысый, в очках, в кафтане с пуговицами, в руках держит бумагу, перо за ухом, и очень видно, что много нюхал табаку. Вошедши спросил:
– Кто смеет здесь кричать?
Пописушка тотчас с ябедою, что вот девка учинила смятение. А Ивга, видя, что достигла до своего, вызвала старшего, осмелилась и говорит:
– И, нет, паныченько, не брешите.
И рассказала, как было дело, и тут напомнила о деле Левка. Вышедший же был секретарь.
Он оставил их разбирать и скорее спросил:
– Какой это Левко? А! Это тот, что двести рублей украл у хозяина?
– Нет, сударь. Еще допросите его, он при допросе вам все расскажет, что и для чего он это делал. Пошлите-ка за ним и при мне допросите. Может, он не совсем и виноват.
– Вот так еще! – сказал секретарь, – для тебя станем его десять раз приводить и допрашивать? Он уже повинился; он уже и не в нашем суде.
– Где же он, добродиечко?
И при этих словах душа у нее замерла, когда услышала, что Левко уже во всем признался…
– Там, где должно. Мы дело о нем послали далее, – сказал секретарь и, поворотясь, пошел к своему месту.
Что теперь Ивге делать? Совсем беда! Левко говорит, что его не допрашивали, а в суде сказали, что он во всем повинился, и уже не в сем суде. Где же?