Средний возраст: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Хо Дадао едва приметно улыбнулся. Теперь он знал наверняка, что затянувшуюся тишину вот-вот взорвет первый залп. Более того, он уже с уверенностью мог сказать, чем кончится сегодняшнее заседание.

Тем временем от дорогой сигареты марки «Тюльпан» осталась жалкая горстка табака. Цяо Гуанпу непроизвольно потянулся к пачке Сюй Цзиньтина, но тот поспешно прикрыл ее рукой.

— Слушай, Гуанпу, ты же не куришь, только зря табак переводишь.

Кое-кто не удержался от ехидного смешка, но Цяо Гуанпу вроде бы и не заметил этого. Он обвел всех спокойным, уверенным взглядом и, чеканя каждое слово, произнес:

— Раз все молчат, можно мне сказать? Я все взвесил и обдумал. Прошу партком послать меня на завод тяжелого энергооборудования.

Слова эти произвели тот самый эффект, которого ожидал Хо Дадао. В зале заседаний словно бы разорвалась граната. Сюй Цзиньтин от растерянности сам протянул Гуанпу пачку «Тюльпана».

— Ты это, братец, всерьез или в шутку? — оторопело спросил он.

Присутствующие с трудом поверили своим ушам. Уж больно хорош нынешний пост Цяо Гуанпу — управляющий компании. Рангом выше — начальник управления, рангом ниже — директор завода. Можно подниматься, можно опускаться. Можно наступать, можно обороняться. При благоприятном стечении обстоятельств можно и до поста начальника управления дорасти. Если же что и случится, то найдется на кого свалить вину, самому уйти в тень и давать указания, посылать директивы. Любишь вкалывать — пожалуйста, не хочешь — можешь себя не утруждать. И власть немалая, и ответственность невелика. К тому же заработок приличный. Многие пожилые ганьбу мечтают о таком теплом местечке, да тщетно. Цяо Гуанпу, как говорится, бросал легкую телегу на наезженной дороге и впрягался в тяжеленный воз. На заводе-то ох как нелегко! И чего это он надумал?

Цяо Гуанпу обвел взглядом лица присутствующих, вроде как лучом фонарика провел по ним. На какое-то мгновение его глаза встретились с испытующим взглядом Хо Дадао. Многое успели они сказать глазами друг другу в этот миг.

— Позвольте мне, как говорят в армии, отрапортовать, — по-прежнему весомо и спокойно продолжал Цяо Гуанпу. — Мне пятьдесят шесть лет. В общем-то я здоров, если не считать, что иногда давление подскакивает. Но это не мешает работать. Я готов возглавить отстающий завод. Если он и после этого не будет справляться с планом — снимайте меня. Отправляйте хоть на птицеферму выращивать кур да уток.

В тоне, каким он произносил эти слова, было так много уверенности и силы и звучала такая убежденность, что ни у кого больше не оставалось сомнений. Он явно не хитрил, не ловчил, не прикрывался пустопорожними фразами. Он не из тех, что будут кружить вокруг да около, норовя заранее приготовить себе лазейку. Хо Дадао возликовал в душе. Вот такая прямота ему по вкусу! «М-да, на такого человека хоть гору взвали — перенесет, — подумал он. — Как говорится, надежен, как собственные пятки». А вслух он вроде бы сурово спросил:

— Нет ли у вас еще каких-нибудь просьб, товарищ Цяо?

— Есть. Я хотел бы взять с собой на завод Ши Ганя. Я буду директором, а он — секретарем парткома.

Если просьба перевести на завод произвела впечатление разорвавшейся гранаты, то эти слова прозвучали как по меньшей мере взрыв бомбы. Заместитель начальника управления Сюй растерянно пробормотал:

— Хоть бы ты пощадил наши нервы, Гуанпу.

Цяо Гуанпу не ответил, только плотнее сжал губы, и под резко обозначившимися скулами заходили желваки.

— Мало ли чего ты хочешь! — почти выкрикнул кто-то. — А вот согласится ли Ши Гань — это еще вопрос.

— Я уже послал за ним машину в школу трудового перевоспитания, — ответил Цяо Гуанпу. — Не захочет добром явиться — притащу волоком. Будет ли он работать? Я так считаю: согласится — отлично, не согласится — заставим. Собственно… — он перевел взгляд на Хо Дадао, — если партком примет резолюцию, я думаю, он согласится. Именно так я подхожу к кадровому вопросу: считаться с мнением людей, разумеется, надо, но только в том случае, если это не во вред делу. Партия вправе посылать коммуниста на любую работу, независимо от того, какую должность он занимает.

Сказав это, Гуанпу взглянул на часы, и в то же мгновение, словно так было заранее подстроено, дверь конференц-зала распахнулась, и на пороге появился Ши Гань. Судя по тому, как уверенно держался этот человек, можно было догадаться, что и дорога к конференц-залу, и сам этот зал, куда вход был разрешен далеко не каждому сотруднику управления, были ему хорошо известны.

На первый взгляд Ши Ганя можно было принять за обыкновенного старого крестьянина из глубинки, простоватого и не слишком расторопного. Невысокий и худощавый, он выглядел значительно старше своих лет. Испещренное глубокими морщинами лицо напоминало видом своим и цветом сухую персиковую косточку, и трудно было предположить, что этому человеку только-только пошел шестой десяток, — видать, недешево заплатил он за былые испытания.

На бурные приветствия и вопрошающие взгляды он ответил лишь кивком головы. На его лице не отразилось ни особого тепла, ни отчуждения. Бесстрастный, ушедший в себя взгляд, как у случайного прохожего. Такое невозмутимое и даже флегматичное выражение свойственно обычно глухонемым, хотя и они при встрече со знакомыми всячески выражают радость. А Ши Гань только плотнее сжал губы, словно боясь, что с них ненароком сорвется какой-то звук. Хо Дадао предложил ему сесть на свободное место, но Ши Гань, будто не слыша, остался стоять. Цяо Гуанпу приподнялся:

— Начальник Хо, позвольте мне сначала поговорить наедине со стариной Ши.

Хо Дадао кивнул, и Цяо Гуанпу, взяв Ши Ганя под руку и, легонько подталкивая, вывел его из зала. Со стороны казалось, будто идут взрослый и ребенок — маленький, щуплый Ши Гань и высокий, крупный Цяо Гуанпу.

Друзья прошли в кабинет начальника управления и расположились на диване. Цяо Гуанпу взглянул на своего старого соратника, и волна жалости и боли захлестнула его. Сразу припомнилось так много…

Шел 1958 год. Цяо Гуанпу только что вернулся после учебы в Советском Союзе, и его сразу же назначили директором завода тяжелого энергооборудования. Секретарем парткома на том заводе был Ши Гань. Сработались они отлично. Оба не жалели ни сил своих, ни времени. Завод под их руководством вышел в передовые. Ши Гань был опытным вожаком. Он как никто умел зажечь людей словом, вдохновить на любое дело.

Во время культурной революции все его красноречие скрутили в тугую косу, многое припомнили, во многом обвинили. Бывало, в «коровниках» Ши Гань говаривал своему лучшему другу Цяо Гуанпу: «И все-то мои беды — от языка. Лучше б я его почаще держал за зубами или вовсе его не было у меня».

Когда Ши Гань стоял на помосте для критикуемых, осыпаемый градом вопросов и гневных выкриков цзаофаней, он страдал от собственной беспомощности. Больше всего его раздражало, что любое слово воспринимается в штыки, любая реплика только распаляет и без того взбудораженных «критиков». Он слишком верил в значимость слова, в то, что можно проникнуть в любое сердце, опираясь на верно найденное слово. А вот сейчас он беспомощен как никогда. Его не желают слушать и заранее враждебно настроены ко всему, что он ни скажет. Лучше б у него и впрямь не было языка.

Что же касается Цяо Гуанпу, то во время культурной революции, когда и его чуть что выволакивали на помост для критикуемых, он придумал для себя «теорию перемещения мыслей». Никакой особой премудрости в этой теории не было. Главное — суметь вовремя отключиться. Поначалу, как и Ши Гань, он тоже внимательно вслушивался в то, что выкрикивали ему цзаофани. Каждый упрек, каждое обвинение вызывали жгучую обиду и боль, так что под конец пот ручьями бежал по спине и стягивало кожу на голове. После таких собраний он долго чувствовал себя разбитым и вялым, по всему телу разливалась неодолимая усталость. Но время шло, собрания учащались, проработок становилось все больше и больше, и длились они часами. В конце концов Цяо Гуанпу не то чтобы привык к ним, а как-то притерпелся.

Цяо Гуанпу очень любил пекинскую музыкальную драму. Вот он и приспособился: едва его выводили на помост и начиналась проработка, как он отключался и, стараясь сохранить внешнее спокойствие, мыслями уходил в воспоминания. Он «прокручивал» в памяти одну за другой сцены из спектаклей: раздавались звуки барабанов и гонга, на сцену выходили актеры, и Цяо Гуанпу вместе с ними начинал напевать любимые арии. Прием оказался весьма эффективным, он выручал в любом случае — будь то многочасовая проработка, «эскимо» или «самолетики»[90]. И до того Цяо Гуанпу свыкся со своим приемом, что всякий раз, проходя по улице и видя помост для критики, он непроизвольно начинал напевать: «С городской стены любуюсь я горным пейзажем и нехотя внемлю праздному шуму окрест…» Он великодушно поделился своим опытом с Ши Ганем, уговаривая товарища не принимать все так близко к сердцу. Но увы, Ши Гань не любил музыкальной драмы.

А осенью шестьдесят седьмого года случилось несчастье. После очередной проработки, спускаясь с помоста для критики — им в тот раз служили приставленные друг к другу кузовы грузовиков, — Ши Гань оступился и упал. Ног не переломал, а вот язык прикусил. Он стерпел боль, не проронив ни звука, только плотнее сжал губы, чувствуя, как рот наполняется горячей кровью. Когда обнаружилось, что он напрочь откусил себе кончик языка, было уже поздно. С того дня приятели не виделись. Оттого что речь Ши Ганя стала нечленораздельна, он стеснялся появляться на людях и совсем не разговаривал. Когда язык зажил, Ши Ганя направили в школу трудового перевоспитания для работников энергоуправления. Ему несколько раз предлагали работу, но он под предлогом инвалидности отказывался. В день, когда стало известно о падении «банды четырех», он поехал в город и на радостях выпил, но к вечеру как ни в чем не бывало вернулся в школу и приступил к исполнению своих обязанностей. В школе перевоспитания Ши Ганя прозвали «командующим тремя армиями», и он не возражал. Дело в том, что он отвечал за сотню с лишним кур, несколько десятков уток да небольшое стадо овец. Очевидно, Ши Гань решил до конца своих дней оставаться в деревне и никакой другой работой не заниматься. Вот так-то и обстояли дела вплоть до нынешнего утра, когда Цяо Гуанпу послал за ним машину.

[90] Названия пыток хунвэйбинов над их жертвами.