Чочара: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я-то не оглохла… увидишь, что и ты привыкнешь.

В общем, она оставалась в комнате часа два, не переставая водить вверх и вниз станок, и ударяющиеся друг о друга деревянные части издавали сухой и резкий звук. А мы обе, убравшись в комнате, сели отдыхать — Розетта на стул, который я взяла, так сказать, напрокат у Париде, а я на постель. Так мы сидели, как две дуры, не сводя глаз с работавшей Луизы, разинув рот и ничего не делая. Луиза была неразговорчива, но на наши вопросы отвечала охотно. Так мы узнали, что из всех мужчин, живших до войны в здешних местах, только Париде не отправили на фронт, у него ведь не хватало двух пальцев на правой руке. Всех других забрали в армию и почти всех послали в Россию.

— Кроме меня, — сказала Луиза с двусмысленной улыбкой и почти радостным тоном, — все остальные женщины у нас вроде как вдовы.

Удивилась я и, думая, что Луиза настроена так же мрачно, как ее свекровь, сказала:

— По-твоему, что же, они должны все-все умереть? А я, наоборот, думаю, что они обязательно вернутся.

Но Луиза, улыбаясь, покачала головой:

— Ты меня не поняла. Я мало верю в их возвращение не потому, что их убьют, а потому, что русским женщинам нравятся наши мужчины. Известно, что иностранцы всегда нравятся. И может случиться, что, когда кончится война, русские женщины их не отпустят, и тогда поминай как звали.

В общем, на войну она смотрела со своей колокольни, многое зависело, по ее мнению, от отношений между мужчинами и женщинами. Видно, она была очень довольна, сохранив целехоньким своего мужа благодаря тому, что у него не было двух пальцев, тогда как все остальные лишились своих мужей по вине русских женщин. Поговорили мы также и о семействе Феста, и она мне сказала, что Филиппо, благодаря знакомству и взяткам, добился, чтобы его сына не послали на фронт, а крестьяне, у которых нет ни денег, ни знакомств, должны были идти на войну и там гибнуть. Вспомнила я тогда слова Филиппо, что мир, как он считает, делится на умных и дураков, и поняла, что и в этом случае он вел себя как умный.

Наконец, слава Богу, стемнело и Луиза перестала грохотать своим станком и ушла готовить ужин. Мы с Розеттой так устали, что словно к месту приросли и целый час просидели, не двигаясь и не проронив ни слова. Сидела я на постели, а Розетта на стуле у изголовья. При тусклом свете коптилки наша комнатка казалась маленькой пещерой. Смотрела я на Розетту, Розетта на меня, и всякий раз наши взгляды выражали что-то новое, и мы молчали, ведь мы друг друга хорошо понимали и знали, что слова тут излишни и ничего не добавят к нашему немому разговору. Глаза Розетты говорили: «Мама, что мы будем делать, мне страшно, куда мы попали?» А мои отвечали: «Дорогая доченька, будь спокойна, твоя мама рядом с тобой, нечего тебе бояться» — и всякое такое. Вот так, молча, мы обменивались разными нашими мыслями, и наконец, словно в заключение этого невеселого разговора, Розетта придвинула стул к кровати и, обхватив мои колени, уткнулась головой в юбку, а я, все так же молча, тихо-тихо стала гладить ее по волосам. Так сидели мы, может, с полчаса; потом кто-то толкнул дверь, она приотворилась, и невысоко над порогом показалась детская головка — это был Донато, сын Париде.

— Папа говорит, если хотите, можете прийти с нами поужинать.

Есть нам не очень хотелось, ведь мы наелись днем у Филиппо; однако все равно я приняла это приглашение: я чувствовала себя усталой и упавшей духом, и мне вовсе не улыбалось закончить вечер без ужина, сидя вдвоем с Розеттой в этой печальной комнатушке.

Итак, пошли мы следом за Донато, а он почти бегом пустился вперед, словно видел в темноте, как кошка, и очутились у хижины, стоящей на «мачере» ниже по склону. Мы застали Париде в окружении четырех женщин: матери, жены, сестры и невестки. У этих двух было по трое ребят, а мужья были призваны в армию и посланы в Россию. Сестру Париде звали Джачинта, она была такая же черная, как и он, с блестящими, живыми глазами и широким грубым лицом. Была она словно одержимая и раскрывала рот лишь для того, чтобы сказать грубость или побранить своих трех ребятишек, которые цеплялись за ее юбку, словно щенята, и непрерывно хныкали. Частенько она, вместо всяких разговоров с ними, ограничивалась тем, что молча била их, изо всех сил ударяя кулаком по голове. Невестку Париде звали Анна, она была женой его брата, жившего в мирное время около Чистерны. Это была темноволосая, бледная, худая женщина с орлиным носом и ясными глазами, со спокойным и задумчивым выражением лица. В отличие от Джачинты, которой можно было испугаться, Анита производила впечатление воплощенного спокойствия и мягкости. У нее также были дети, но они не висли на ней, а благонравно сидели на лавках и молча, терпеливо ждали, когда им дадут есть. Когда мы вошли, Париде сказал нам со своей обычной странной улыбочкой, смущенной и в то же время угрюмой:

— Мы подумали, что вы там одни… милости просим, садитесь с нами.

И, помолчав немного, добавил:

— Пока у вас нет продуктов, вы могли бы питаться здесь, вместе с нами. Потом сочтемся.

Короче говоря, он давал нам понять, что не собирается кормить нас бесплатно, но я ему была все равно благодарна, так как знала, что они люди бедные, повсюду голод и это совсем немало, что они соглашались кормить нас в обмен на деньги, потому что в голодное время тот, у кого есть хоть небольшие запасы, держит их для себя и не делится ими ни с кем даже за деньги.

Словом, мы сели, и тогда Париде зажег ацетиленовую лампу, и приятный белый свет осветил всех нас: кто сидел на лавках, а кто на чурбанах, расставленных вокруг треножника, на котором кипел небольшой котелок. Париде был здесь единственный мужчина, и Анита, его невестка, не без горечи — ведь, как я говорила, муж ее был в России — пошутила по этому поводу:

— Ты, наверно, доволен, Париде, столько женщин к твоим услугам, вот как тебе повезло!

Париде, чуть улыбнувшись, ответил:

— Счастье, которое скоро кончится!

Но унылая старуха, его мать, немедленно возразила:

— Скоро? Всем нам скорей придет конец, чем этой войне.

Между тем Луиза поставила на шаткий столик глиняную суповую миску; потом взяла булку и, прижав к груди, начала быстро-быстро резать ее на весу острым ножом — тонкие ломти падали в миску, пока она не наполнилась до краев. Тогда она сняла с огня котелок и вылила содержимое в миску, прямо на ломтики булки; это был, одним словом, тот обычный суп, что мы уже ели у Кончетты, то есть кашица из хлеба и фасоли.

Пока мы дожидались, чтобы хлеб хорошенько пропитался и размок, Луиза поставила на пол посреди хижины большую шайку и налила в нее воды из кувшина, гревшегося на золе под треножником. Потом все, кто там был, начали снимать свои чочи, не спеша и даже с некоторой торжественностью, будто делали серьезное дело, которое совершается каждый вечер, в раз навсегда заведенном порядке. Сначала я совсем ничего не понимала, но потом, увидев, как Париде первым опустил в шайку босую ногу, всю черную от земли, особенно между пальцев и вокруг щиколотки, я тут же все поняла: мы в городе, прежде чем сесть за стол, моем руки, они же, бедняги, после того как целый день месили на полях грязь, моют ноги. Да, они их мыли, но все в одной шайке и не меняя воду, и вы можете себе представить цвет этой воды после того, как в ней побывали ноги всех членов семьи, в том числе и детей, — она стала шоколадного цвета. Только мы с Розеттой не окунули ног, и кто-то из ребятишек наивно спросил:

— А вы почему не моете?

На что мать Париде, которая также не ополоснула ног, угрюмо ответила:

— Синьоры-то из Рима. Они не работают в поле, как мы.

Тем временем суп уже был готов; Луиза вынесла шайку с грязной водой и поставила посреди хижины столик с суповой миской. Мы начали есть все вместе, каждый зачерпывал ложкой прямо из миски. Розетта и я съели, наверно, не больше двух-трех ложек, но остальные, особенно дети, набросились на еду с такой яростью, что вскоре миска оказалась пустой, и, судя по несколько разочарованным лицам и жадным взорам, я поняла, что многие еще далеко не сыты. Париде роздал всем еще по пригоршне сухих винных ягод, потом достал из углубления в стене хижины фиаску с вином и наливал каждому, в том числе и детям, по стакану вина, и все пили из одного стакана. Пили вино все, и каждый раз Париде обтирал край стакана рукавом, наливал с необыкновенной точностью и, протягивая стакан, вполголоса называл имя того, кому оно предназначалось, будто это какая-то церемония в церкви. Вино было кислое, почти уксус, одним словом, вино гор, натуральное виноградное вино, в чем можно было не сомневаться. Закончив ужин, прошедший в полном молчании, женщины вновь взялись за свою прялку и кудель, а Париде при свете ацетиленовой лампы принялся проверять урок по арифметике сына своего Донато. Париде был неграмотен, но немного умел считать и хотел, чтобы его сын тоже этому научился. Однако его сын — большеголовый мальчик с простым и тупым лицом — был, видно, порядочно бестолков; Париде без конца пытался вдолбить ему какое-то решение, а потом рассердился и заорал: «Болван!» — и дал ему хороший подзатыльник. Звук от удара был такой, точно у Донато деревянная голова, но мальчик как ни в чем не бывало тихонечко принялся играть на полу с кошкой. Я потом спрашивала Париде, почему ему хочется, чтобы его сын, как и он, не умеющий ни читать, ни писать, выучился арифметике, — и поняла: для Париде цифры были важнее букв, так как первые могли пригодиться хотя бы на то, чтобы сосчитать деньги, тогда как вторые, по его мнению, ровным счетом ни на что не годились.

Хотелось мне описать этот первый наш вечер, проведенный вместе с Морропе (фамилия семейства Париде), прежде всего потому, что, описав его, я тем самым описала все последующие, ведь все они были одинаковы. К тому же еще в тот день я обедала с беженцами, а ужинала с крестьянами и, значит, могла увидеть всю разницу в их жизни. Скажу по правде, беженцы, по крайней мере некоторые из них, были богаче, еда у них лучше, они умели читать и писать, не носили на ногах чочи, и женщины их одеты по-городскому; несмотря на все это, я с первого же дня и чем дальше, тем больше предпочитала всегда крестьян. Пристрастие мое, вероятно, объяснялось тем, что, еще до того как стать лавочницей, я была крестьянкой, но больше всего, по-моему, тем странным чувством, какое я ощущала, встречаясь с беженцами и сравнивая их с крестьянами: людям этим образование не только не пошло на пользу, но сделало их еще хуже. Так, пожалуй, бывает с озорными мальчишками, которые едва пойдут в школу и научатся писать, первым делом исписывают стены всякими ругательствами. В общем, по-моему, недостаточно еще дать людям образование: надо их научить, как им пользоваться.

К концу ужина всех стало ко сну клонить, а некоторые дети просто уснули; Париде тогда поднялся и заявил, что они ложатся спать. Все мы вышли из хижины и попрощались, пожелав друг другу покойной ночи, и мы с Розеттой остались одни на краю «мачеры», вглядываясь в ночную темень, в ту сторону, где, как мы знали, находилось Фонди. Не видно было ни одного огонька, вокруг была тьма и тишина, живыми казались только звезды — ярко сверкали они на темном небе, словно множество золотых глаз, которые смотрели на землю и все о нас знали, между тем как мы ничего о них не ведали. Розетта тихо сказала: