Не дождавшись от Кати ответа, Морозов проговорил с озабоченным видом:
– Слушай, а может, ты и права. Пожалуй, не буду с тобой тянуть…
С этими словами он швырнул Катю в сторону с такой небрежной легкостью, словно та была нашкодившим котенком, а не взрослой девушкой.
Вытащив из заднего кармана джинсов фотографию, Антон склонился над ней:
– Ты ее тут нашла?
Катя кивнула, с неприкрытой ненавистью глядя на маньяка.
– Это я, – с гордостью произнес Антон. – Похож? С Ним. С папой… Я как сейчас помню день, когда была сделана эта историческая фотография… У папы был фотоаппарат «Зенит», и он обращался с ним как профессионал. Он любил это дело. Тогда нужны были навыки и упорный труд… выдержка, диафрагма, фокусировка… не то что сейчас – достал телефон и на кнопку нажал… Отец ставил фотоаппарат на штатив, чтобы картинка получилась более четкая… Как будто это вчера было… Папа напряжен и сосредоточен… Я внимательню наблюдаю за каждым его шагом, пытаясь запомнить последовательность действий… Мешают гудящие мухи, но отец пшикает аэрозолем, и на какое-то время они разлетаются в стороны…
– Мухи… – послушно повторила Катя. Она коснулась головы, морщась от пульсирующей боли. У нее было ощущение, что под кожу вогнали сотни рыболовных крючков.
– Конечно, мухи, – с сияющим лицом подтвердил Антон. – Возле фотоаппарата сидела одна девушка. Я уже и не помню, как ее зовут. В памяти отложились лишь кровоподтеки на распухшем лице и колючая проволока, которой она была связана. А еще я запомнил выражение ее глаз. Беспредельный ужас и вместе с тем – смирение. Понимаешь, детка? Она знала, чем все закончится. Ты не представляешь, что говорят люди в последние минуты жизни. Об этом можно написать целую энциклопедию…
Антон уставился на стену, заляпанную темно-бурыми пятнами, погрузившись в воспоминания.
– Знаешь, а ведь он был ненормальный, этот сукин сын, – вдруг сказал он, поворачиваясь к Кате. – Я про своего папашу. Он запрещал мне выходить из дома. Средь бела дня хватал девок, представляешь? Перед тем, как уйти в рейс. Запирал их в подвале, без еды и воды, а меня оставлял караулить. Если бы ты слышала, как они орали! Когда возвращался отец, некоторые из них к тому времени срывали глотки и могли только шипеть, а другие седели, прямо на глазах превращаясь в дряхлых старух… Папе нравилось убивать их такими – обессиленными и полуживыми, изгаженными в собственной моче. Псих, что сказать.
Антон слегка склонил голову, лучезарно улыбаясь Кате.
– А ты… ты другой, да? Особенный? – с трудом ворочая языком, выдавила она.
– Да, я другой, – спокойно отозвался Морозов. – Однажды он притащил очередную девку. Запер ее на замок, а она молчит. День молчит, два… На пятый я не выдержал, зашел к ней и посмотрел прямо в глаза. И знаешь, что я там увидел? Я увидел саму Вечность.
Взгляд психопата затуманился, кончик языка скользнул по губам. Казалось, Антон вспоминал самый яркий эпизод из своего сексуального опыта.
– Тебе не понять, – сказал он после небольшой паузы. – В какой-то момент я решил, что спасу девчонку от отца. Я сам убил ее, распотрошил, как курицу. Так-то. Папа тогда страшно разозлился и избил меня до полусмерти. Но я тоже припомнил ему это. Я ни на минуту не забывал о побоях, и как только представился удобный случай, сжег своего отца. Вместе с домом.
Катя подумала о снах, в которых она, совсем крошечная, бежит сквозь лес к пылающему дому.
– И что? – устало спросила она. – Помогло?
Антон смерил девушку задумчивым взглядом.
– Я хотел начать жизнь с чистого листа, – медленно произнес он. – Уехать куда подальше… Но уже через пару дней оказался в детском доме. Знаешь, как меня там любили? Как верили!
Он наклонился над Катей, ухватившись крепкими пальцами за подбородок девушки.
– А все почему? – шепотом проговорил он. – Не знаешь? Потому что я нормальный, хороший парень! А не мрачный душегуб, как мой папаша…
Он ткнул пальцем куда-то влево.
– Видишь? Там сидела твоя сестренка. Теперь твоя очередь, малышка.
Катя медленно повернула голову. При виде грубо сколоченного стула, на подлокотнике которого висели массивные наручники, у нее потемнело в глазах.
Капков вновь вскипятил чайник и, поставив на стол дымящуюся чашку, вперил взор в экран монитора. С рассеянным видом сунул в рот карандаш обратным концом, на котором был полустертый ластик.
– Анатолий Вербин, – пробормотал он слегка озадаченно, словно не веря собственным глазам. На него смотрел мужчина лет сорока, лицо хмурое, неприветливое, с глубоко посаженными глазами и выпяченным вперед подбородком.
– Родился… 25 февраля 1956 года, – снова вслух забубнил следователь. – Погиб при пожаре… Хм… В 1999 году…
Он вынул карандаш изо рта, посмотрел на него и, нахмурившись, кинул его на стол. Тот дробно покатился и, наткнувшись на массивный дырокол, замер.
«Ладно, посмотрим почту», – решил Семен, наводя курсор на соответствующий ярлычок. Скривился, обнаружив что новых писем нет.