— Да. Я хочу, чтобы ты уехал. И нет. Я не хочу, чтобы ты уезжал, — в спешке добавила она с разочарованным вздохом. Она резко вскочила на ноги, взмахнув руками, а затем скрестила их на груди в защитном жесте.
— Если уж я говорю правду, тогда и то, и другое верно, — тихо добавила она.
Я тоже встал, подавляя в себе импульс удрать, сбежать и рисовать, как я делал всегда. Но Тэг сказал, что мне придется завоевывать ее. Он говорил не медлить. И я собирался прислушаться к его совету.
— Я не знаю, что является правдой в данный момент, Моисей. Я не знаю, — произнесла Джорджия, и я знал, что не мог убежать на этот раз. И я не стал бы этого делать.
— Ты знаешь правду. Просто она тебе не нравится.
Я никогда не думал, что увижу, как Джорджия Шепард чего-то боится. Я тоже был напуган. Только я боялся, что она в самом деле хотела, чтобы я уехал. И я не думал, что смог бы держаться подальше. Не в этот раз.
— Что на счет тебя, Моисей? Ты хочешь уехать?
Джорджия бросила мои слова мне же в лицо. Я не ответил. Я просто изучал ее дрожащие губы и обеспокоенные глаза и протянул руку, чтобы прикоснуться к ее тяжелой косе, перекинутой через правое плечо. Она ощущалась теплой и плотной в моей ладони, и я крепче сжал ее пальцами, нуждаясь за что-то уцепиться. Я был так рад, что она не остригла косу. Джорджия изменилась, но ее волосы остались прежними.
Моя левая рука была обернута вокруг ее косы, а правой я скользнул вдоль ее талии, привлекая Джорджию ближе к себе. И я снова почувствовал это — то же чувство возбуждения, что зародилось в самом начале. То же самое притяжение, которое превратило в хаос наши жизни. Ее жизнь даже больше, чем мою. И я знал, что и она это чувствовала.
Ее ноздри трепетали, а дыхание стало прерывистым. Ее спина напряглась под моими пальцами, и я шире их растопырил, стараясь охватить как можно больше ее тела без необходимости сдвигать руку. Она смотрела на меня резким взглядом, не моргая, но не сопротивлялась.
А затем я наклонил голову и захватил ртом ее губы, прежде чем она бы смогла что-то сказать, прежде чем я бы смог подумать, прежде чем она бы смогла убежать, прежде чем я бы смог видеть. Я не хотел видеть, я хотел чувствовать. И слышать. И вкушать. Но ее рот наполнил мой мозг спектром цветов. Так же, как это было всегда. Розовый. Цвет ее поцелуя был розовым. Как закат — нежно-розовый с прожилками золотого. Вихрь розового отблеска закружился перед глазами, и я крепче прижал свои губы к ее губам, выпуская из рук ее волосы и тело, чтобы взять ее лицо в ладони, чтобы удержать цвета, чтобы не дать им погаснуть. А затем она приоткрыла губы, и цвета начали превращаться в потоки красного и золотистого, пульсируя в моей голове, словно ее язык мягкими движениями разжигал пламя на своем пути.
Все цвета резко потухли, словно воздушный шар проткнули иголкой, когда Джорджия внезапно, почти что яростно вырвалась из моих рук. И не сказав ни слова, она развернулась и побежала, унося с собой цвета, оставляя меня задыхающимся и пропитанным чернотой.
— Будь осторожен, Моисей, — с сожалением произнес я вслух самому себе. — Тебя вот-вот сбросят.
У нас была всего одна машина на двоих, поэтому следующим утром мне пришлось отвезти Тэга обратно в Солт-Лейк. Я провел там два дня. В первый день я разбирался со своим расписанием, чтобы освободить следующий месяц, а с теми, кто все же настаивал на встрече, договаривался принять их в Леване. Я был уверен в том, что даже если люди еще не судачили, то скоро начнут, когда я буду проводить свой художественно-спиритический сеанс в столовой своей бабушки.
На следующий день я занялся покупками в мебельном магазине, чтобы обставить дом самым необходимым. Я не собирался спать на полу и бесконечно сидеть, опершись о стену, поэтому купил кровать, диван, стол и четыре стула, стиральную и сушильную машину, и комод. Я потратил довольно приличную сумму денег, и магазин предложил мне бесплатную доставку до самого Левана, на что я с радостью согласился. Помимо мебели я взял с собой немного одежды, кое-какие принадлежности для рисования и чистые холсты, и картину, которую нарисовал для Илая, еще когда даже не подозревал о том, кем он был на самом деле. Я собирался отдать ее Джорджии. Она поделилась своими фотографиями со мной. Я собирался поделиться с ней своими рисунками, если, конечно, она мне позволит.
Поездка обратно в Солт-Лейк оказалась результативной еще по одной причине — вернулся Илай. На секунду я увидел его в зеркале заднего вида, когда отъезжал от дома Джиджи. Ударив по тормозам и резко дернув руль, я тут же развернул грузовик, тем самым вызывая у Тэга кучу вопросов, на которые не мог ответить. Но Илай так и не появился снова, и я, в конце концов, сдался и снова направился в сторону города, надеясь, что видел его не в последний раз. Следующим утром, когда я загружал некоторые из своих картин в грузовик, мне показалось, что я краем глаза заметил, как он наблюдает за мной. А позже вечером он появился в футе от моей кровати, так же, как и в первый раз, будто мой отъезд из Левана вынудил его на вторжение.
Как и прежде, он показывал мне бегающего по полям Калико, как Джорджия читала ему и укутывала в одеяло, но в этот раз он показал несколько новых вещей. Куриный суп с лапшой, которая была такой крупной, что едва виднелся бульон. И он показал мне, как сжимает и разжимает пальцы ног, погрузив их в грязь, словно ему очень нравилось это ощущение. Я знал, что это его пальчики, потому что они были коротенькими и похожими на детские. И я наблюдал за тем, как он писал свое имя одним маленьким пальчиком, аккуратно выводя буквы в темной земле. Затем я наблюдал, как его руки сооружали цветную башню, всячески стараясь защелкнуть кусочки Лего один поверх другого.
Это были самые случайные вещи — короткие обрывки из жизни маленького мальчика. Но я наблюдал за происходящим, закрыв глаза, позволяя ему наполнять картинками мой разум. Я впитывал эти образы, стараясь лучше понять его. Я не хотел пропустить ничего важного, хотя все это и так казалось мне важным. Каждая маленькая деталь имела жизненно важное значение. Я засыпал в мечтах, как помогаю ему строить стену, сделанную из миллиона цветных пластиковых кубиков, стену, которая не позволила бы ему уйти навсегда, как это произошло с Джи.
Джорджия
После потери Илая, я пришла к лошадям, и без исключения каждая лошадь, к работе с которой я приступала, просто ложилась посередине загона. Сакетт, Лаки или любая другая из них. Это было неважно. С какой бы лошадью я не начинала работать или взаимодействовать, ложилась, словно она слишком устала, чтобы заниматься чем-то еще, кроме как спать. Я знала, они отражали мои чувства. Первое время, когда это происходило, я тоже просто ложилась на землю. Я не могла изменить то, как себя чувствовала. Самоанализа было недостаточно. Горе было слишком тяжелым. Но когда я заставляла себя встать на ноги, лошадь тоже вставала.
На протяжении первого года были дни, когда я не могла заставить Калико сдвинуться с места. Он просто стоял спиной к ветру, совершенно неподвижный. Я думала, что он был подавлен, потому что скучал по Илаю. Но со временем я поняла, что он отзеркаливал меня. Я больше не лежала на полу, но и не двигалась вперед. Поэтому я начала больше работать, чуть лучше заботиться о себе и старалась делать один шаг за другим, хоть они и были небольшими. Даже если все это было только ради того, чтобы Калико стал снова управляемым.
Последние несколько месяцев мои лошади начали толпиться возле меня, прижиматься ко мне и тыкать в меня носом. Я посчитала, что они чувствовали мою потребность в прикосновениях и желание прикасаться самой. Любая мать скажет вам, что ребенок поглощает все ее внимание и пространство с момента зачатия, и с годами это не меняется. Это была одна из тех вещей, по которой я скучала. Я даже жаждала этого.
Илай умер, и я получила все то пространство, которое, как я считала, хотела. Не просто немного свободно пространства, а пространство космических масштабов. Даже галактических. И я окунулось в него, испытывая муки, и жаждала наступления тех дней, когда все это перестанет существовать.
Теперь лошади окружали меня, поглощая пространство, и я приветствовала их тяжелые тела и пихающие носы, и то, как они натыкались на меня и следовали за мной по пятам. Это давало мне исцеление, даже когда я отталкивала их, моля о свободном месте. Но они знали лучше. Очевидно, мое тело говорило об одном, в то время как губы произносили совсем другое.
Я позволила Моисею поцеловать меня. И в тот момент, полагаю, мое тело и губы говорили в унисон. Конечно, я отстранилась, но не сразу. Сначала я позволила ему меня целовать. Я раскрыла губы для него и поцеловала в ответ. И сегодня лошади снова окружали меня, словно я маяк, посылающий сигнал. Они толпились вокруг и были беспокойными, подражая гудению, которое я чувствовала под своей кожей, и отражая мое нервозное состояние. Сакетт отказывался встречаться со мной взглядом и свесил голову, словно в чем-то провинился. Глядя на него, я осознала, что мне было стыдно за себя саму.
Я позволила Моисею поцеловать себя, а у него не было на это никакого права. Он спросил, хочу ли я, чтобы он уехал. Мне не следовало колебаться. Мне следовало потребовать, чтобы он уехал, а вместо этого я позволила ему целовать меня, словно девчонка, не имеющая гордости и правил, по которым он был под запретом. Теперь он уехал, а дом Кейтлин заперт. Моисея не было уже два дня. Никаких объяснений. Никаких прощальных слов. Все, что я знала, что не увижу его снова еще лет семь. Я ощутила, как задрожали мои губы, а на глазах навернулись слезы, и внезапно Сакетт положил голову мне на плечо.
— Черт побери, Сакетт. Пропади оно все пропадом. В Джорджии пора ввести несколько новых более суровых законов. С этого самого момента любой по имени Моисей находится под запретом. Никаких визитов, никакого пересечения границ. Ничего. Никто по имени Моисей в Джорджию не допускается.
Я провела предыдущую ночь за своим ноутбуком, стараясь откопать всю возможную информацию, какую только смогла бы найти на Моисея Райта. Он не был зарегистрирован в Фейсбуке или Твиттере. Впрочем, как и я. Но мы создали веб-сайт и страницу в Фейсбуке, а также аккаунт в Твиттере для наших занятий Лечебной Верховой Ездой, и я часто посещала социальные сети под этим предлогом. Но когда я нашла в «Гугле» Моисея Райта, то была потрясена тем, что обнаружила. Канал BBC сделал специальный выпуск о нем, и по всему «Ютуб» были размещены видео его художественных сеансов с клиентами, хотя камера обычно была направлена на холст, словно Моисей не хотел светить свое лицо на экране. Газета «Таймс» разместила заметку о нем и его способности «рисовать от имени мертвых», и журнал «Пипл» написал небольшую статью о «сверхъестественных и выдающихся способностях Моисея Райта».
Я осознала, что он сделал себе имя и был своего рода знаменитостью, хотя, казалось, приложил все силы, чтобы по возможности оставаться в тени. О чем Тэг мельком упомянул в разговоре? Что они путешествовали по всему миру? Судя по количеству информации, доходящей со всех уголков земного шара, я не сомневалась в том, что все это было правдой.
В сети были размещены сотни фотографий его рисунков, и всего несколько с ним самим. Несмотря на это, мне удалось найти пару его снимков на каком-то торжестве по сбору средств для госпиталя. Моисей стоял между Тэгом и еще одним мужчиной, которого звали, если верить подписи снизу, доктор Ноа Анделин. Мне снова стало интересно, как Моисей и Тэг познакомились. Их дружеская связь была глубокой, и это легко было заметить. И я поняла кое-что еще. Мне было не просто стыдно, я ревновала.