Мелкий снег (Снежный пейзаж): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Любовь глупца» — не автобиографический роман, хотя в основу его в какой-то мере положен личный жизненный опыт, как, впрочем, во всяком значительном произведении любого писателя. Так же, как почти всегда у Танидзаки, это история любви, но на сей раз и «он» и «она» — люди вполне современные, живущие в реальной обстановке Японии начала 20-х годов. На этот раз Танидзаки создал произведение, основанное на чёткой социальной конкретизации современного ему общества. И хотя в основе конфликта лежит уже знакомая по предыдущему творчеству Танидзаки идея всемогущества прекрасной, но порочной женщины и бессилия человека перед неодолимой силой неподвластных рассудку, откровенно плотских желаний, «Любовь глупца» — несомненно, социальный роман, как бы демонстративно ни чурался этого жанра сам автор.

Быстрое развитие японского общества в 20-х годах порождало не только кардинальные сдвиги в важнейших областях жизни, но и неизбежно влекло за собой проникновение даже чисто внешних элементов западной цивилизации. Несмотря на все усилия правительства оградить и сохранить нормы старой морали, жизнь брала своё — западные обычаи, вкусы, западная «массовая культура» всё больше проникали в Японию, размывая былые устои, порождая брожение в умах. Город, мелкобуржуазные городские слои прежде всего подвергались воздействию этих новых тенденций, а Танидзаки был коренным токийцем, потомственным горожанином, и, как прозорливо отмечал Нагай Кафу, приветствуя появление первых рассказов Танидзаки, всё его творчество было детищем современного города.

Инженер Дзёдзи Кавай, главный герой романа «Любовь глупца» — живое воплощение новомодного поветрия тех времён: увлечения Западом, вернее сказать, самыми пустыми, поверхностными проявлениями западной цивилизации. «Ты — моя Мэри Пикфорд!» — восторженно, как высшую похвалу, произносит Кавай, обращаясь к своей возлюбленной, на которую и внимание-то обратил вначале лишь потому, что чертами лица она напоминала европейскую женщину, сам же Кавай непрерывно терзается «комплексом неполноценности», с огорчением сознавая себя «типичным японцем». Образ Наоми неразрывно слит в его сознании с тем прекрасным, таинственным и экзотичным, чем представляется ему Запад. Эта губительная страсть разрушает всю его жизнь добропорядочного мещанина, приводит к моральной деградации. Добродетельный сын, он грубо обманывает любимую мать, усердный работник — манкирует службой и в конце концов вовсе перестаёт работать…

Танидзаки недаром назвал свой роман «Любовь глупца». Книга была написана в ту пору, когда писатель разочаровался в своём пристрастии к Западу, вполне осознав пустоту и несостоятельность своих былых увлечений. В этом смысле «Любовь глупца» может считаться своего рода итоговым произведением, подводящим черту под целым этапом в творчестве Танидзаки. Здесь кончается «ранний» Танидзаки и начинается новый, непохожий на прежнего…

Любопытно отметить, что современники не сразу восприняли критическую тональность романа. Напротив, многим казалось, что в образе Наоми писатель изобразил современную, «раскованную» женщину. Возник даже термин «наомиизм», обозначавший ниспровержение старой морали. Излишне говорить, сколь беспочвенным было такое суждение. И снова цензура ополчилась на Танидзаки, прервав публикацию «безнравственного» романа, печатавшегося из номера в номер в осакском филиале газеты «Асахи». Во времена, когда из каждого зарубежного фильма в обязательном порядке изымались все кадры «с поцелуями», отношения Танидзаки с цензурой явно не ладились… Писатель опубликовал «Любовь глупца» в литературном журнале, впоследствии роман вышел отдельным изданием. Он оказался актуальным, чтобы не сказать — злободневным, и, как всё, выходившее из-под пера Танидзаки, имел шумный успех.[132]

Как же случилось, что писатель, ещё недавно сам искренне разделявший увлечения инженера Кавая, сумел так критически, так живо и убедительно изобразить своего героя? Этому в значительной степени способствовали обстоятельства, круто изменившие образ жизни и самый характер творчества Танидзаки.

1 сентября 1923 года в районе Токио-Йокохама произошло сильнейшее землетрясение, во время которого погибло более ста пятидесяти тысяч человек. Нетрудно представить себе, какое страшное впечатление произвело стихийное бедствие такого масштаба не только в Японии, но и во всём мире, в те годы ещё не подозревавшем о грядущей трагедии Хиросимы и Нагасаки… Поток беженцев устремился прочь из более чем на две трети разрушенных городов. Уехал и Танидзаки. Он обосновался в так называемом районе Кансай (западная Япония), в городе Кобе, крупнейшем после Йокохамы портовом городе Японии, где также имелась довольно значительная колония иностранцев, и можно предположить, что для Танидзаки, искавшего привычные условия жизни, это обстоятельство поначалу в известной мере определило выбор временного пристанища. Вместе с тем Кобе находится совсем рядом с древними столицами Японии Киото и Нарой и в непосредственной близости к старинному торговому городу Осаке.

Танидзаки рассчитывал пробыть в Кансае лишь короткое время, а остался там на долгие годы. «Потому что район Кансай — я имею в виду не только Киото, но и старую Японию Осаки, Киото и Нары — покорил меня прежде, чем я успел это осознать», — писал годы спустя Танидзаки в эссе «Думы о Токио» (1934).

Весь этот обширный район по праву считается колыбелью японской культуры, здесь зародилось и расцветало японское искусство — архитектура и скульптура, живопись и декоративное садоводство, литература — поэзия и проза, отсюда пошёл японский театр Кабуки, где играют актёры, и «дзёрури», где действуют большие, чуть ли не в рост человека, куклы. Здесь возникли и развивались замечательные художественные ремесла — ткачество, керамика, роспись по лаку и многое другое. Но, может быть, не менее важным было то, что здесь, в этой японской «глубинке», всё ещё бытовали старинные нравы, сохранилась утончённая, веками отшлифованная культура общения, исконные, традиционные обычаи старины.

Не удивительно, что воображение Танидзаки всё больше занимают проблемы национальной культуры, национальной эстетики. Он много размышляет о соотношении восточной и западной культур, которой ещё недавно так восхищался. Симптоматично, что в 1926 году, после вторичного недолгого пребывания в Шанхае, он уже сетует на то, что в городе слишком сильно чувствуется европейское влияние. «Чтобы узнать Китай, надо ехать в Пекин», — пишет он в «Записках о Шанхае». Он по-прежнему много работает, публикует рассказы, эссе, в том числе известные «Записки болтуна».[133] Среди разнообразных проблем литературного характера в них затронут и вопрос об особенностях культуры Востока: «Прежде всего, что подразумевается под этим термином? (Танидзаки имеет в виду английское слово „ориентализм“. — И. Л.) Это не вполне ясно мне самому, но, коротко говоря, речь идёт о восточных эстетических вкусах, образе мышления, физическом сложении, характере. Не знаю, как точнее всё это описать, но я ощущаю в Востоке что-то своеобразное, отличное от Запада, не только в литературе и искусстве, но и во всём, начиная от политики, религии, философии и кончая делами повседневными, одеждой, едой, жилищем».[134]

Желая доказать правомерность популярной литературы, доступной широкому кругу читателей, а не только интеллигенции, Танидзаки берётся за создание широкомасштабного романа на материале исторических событий XVI столетия («Заросли хризантем», 1930). Роман остался незаконченным, но ещё за год до того, в 1929 году, вышел в свет другой, не столь обширный роман «О вкусах не спорят»,[135] свидетельствующий о новых эстетических горизонтах, открывшихся перед творческим воображением Танидзаки. Герой этого произведения, страдающий от разлада в семье (супруги давно уже равнодушны друг к другу и по молчаливому согласию оба имеют связи на стороне), открывает для себя новый, прекрасный и чистый мир в традиционном искусстве, в «чисто кансайском» укладе жизни, где изящная, деликатная, скромная женщина О-Хиса, истинная уроженка Кансая, являет собой образец идеальной женщины, так непохожей на его европеизированную, по-современному образованную жену.

В начале 30-х годов Танидзаки создал серию произведений, составивших лучшие страницы его творчества. Наступил расцвет его дарования. Один за другим выходят в свет рассказы «Лианы Ёсино» (1931), «Рассказ слепого» (1931), «Асикари» (1932), «История Сюнкин» (1933), эссе — в том числе знаменитая «Похвала тени» (1934)[136] и «Думы о Токио» — и многое другое. Это время совпало со счастливыми переменами в личной жизни писателя — в начале 30-х годов он встретил свою будущую жену, Мацуко Нэдзу, разведённую жену осакского коммерсанта, любовь к которой пронёс до конца жизни (два его предыдущих брака оказались несчастливыми). Танидзаки было уже больше сорока лет, юность, полная творческих исканий и увлечений, осталась позади, наступила пора творческой зрелости.

Рассказ «Лианы Ёсино», по единодушной оценке японской критики, — одно из самых проникновенных и поэтических произведений Танидзаки, подобно лианам, растущим в Ёсино, всеми корнями глубоко вросшее в родную почву, но, может быть, именно поэтому наиболее «закрытое» для европейских читателей. А между тем японским читателям одно географическое название «Ёсино» уже говорит о многом, рождает бесчисленные аллюзии.

Горы Ёсино на полуострове Кии, к югу от старой столицы Киото, испокон веков славились деревьями сакуры, недолгое весеннее цветение которой воспевали поэты с древних времён. «Как любому поэту известно о цветении сакуры в Ёсино…» — распевали средневековые сказители уже в XIII веке. Но Танидзаки переносит действие в другой сезон — в осень, когда становятся ярко-красными листья японского клёна и тоже справляется праздник красоты, так же освящённый традицией, как любование сакурой, но менее известный за пределами Японии.

Трудно определить жанр рассказа. Что это — дневник путешествия, жанр, утвердившийся в японской литературе тысячу лет назад и по сей день любимый японцами? Или новелла о любви молодого горожанина к крестьянской девушке? Или, может быть, гимн труду-искусству, потому что изготовление знаменитой японской бумаги «васи» издавна считалось искусством, а бумага «васи» — художественным изделием, предметом эстетического любования, в древние времена её, как лучший подарок, преподносили придворным дамам? Или, может быть, главное здесь — сочувственный рассказ о крестьянской девушке, проданной в «весёлый квартал» города Осаки, о крестьянских детях, отданных в услужение? Всё сплетено в один клубок, окрашенный в идиллические тона.

И любовь здесь совсем другая, и женские образы уже не те, что в ранних произведениях Танидзаки. Куда девались демонические героини его прежних рассказов, жестокие и порочные? Теперь красота неразрывно связана с верностью, с традиционными женскими добродетелями. Такой верной возлюбленной была легендарная Сидзука, такой же была и добродетельная купеческая жена, покойная мать Цумуры (Танидзаки не забывает упомянуть, что она осталась чистой вопреки обстоятельствам), такой же верной и преданной будет крестьянская девушка О-Васа.

В рассказе то и дело происходит смещение времён. Прошлое тесно переплетается с настоящим. Легендарные события, связанные с танцовщицей Сидзукой, восходят к далёкому XII веку, борьба Северной и Южной династий — к феодальным распрям XIV столетия, пьесы дзёрури «Имосэяма» и «Вишни Ёсицунэ» — реминисценции детских впечатлений писателя, — создание XVIII века. Вся история покойной матери Цумуры отнесена к началу так называемой эпохи Мэйдзи, т. е. к 70-м годам XIX века, и наконец, о себе самом писатель сообщает, что его поездка в горы Ёсино состоялась «лет двадцать назад».

Так что же, в конечном итоге, главное в рассказе «Лианы Ёсино»? О чём хотел поведать автор своим читателям? Думается, не будет ошибкой сказать, что главная тема рассказа — любовь к родному краю, о которой рассказано очень просто, без излишней патетики, подчас даже с юмором. Это проникновенный рассказ о родине, о её старине и преданиях, о её природе, искусстве, о её людях, простых людях труда.

«Рассказ слепого» — также одно из лучших произведений Танидзаки. Здесь в полной мере воплотился композиционный талант писателя, один из основных его творческих принципов: повествование должно быть увлекательным, сюжет — упругим и динамичным. В основу рассказа положены подлинные исторические события, действуют подлинные исторические личности под своими настоящими именами. Даже незначительные детали и отдельные реплики почерпнуты из зафиксированных наукой хроник, писем и других документов. Творческая фантазия опять увлекает Танидзаки к минувшим временам, он считает, что на историческом фоне его замыслы могут осуществиться наиболее эффективно. «…Буду читать произведения, насколько возможно, далеко отстоящие от современности по своей тематике, — пишет он в „Записках болтуна“; — Пусть это будут исторические повести или фантастические рассказы, а если и реалистическая проза, то написанная за полвека до нас».[137] Уже первый свой рассказ «Татуировка» он перенёс в XVII век, но тогда это определялось в первую очередь стремлением к экзотике, теперь же доминантой выступает эстетический идеал — прошлое кажется Танидзаки и более живописным, и более романтическим.

«Рассказ слепого» — это повествование о красоте и любви в их нераздельной слитности, о верном служении красоте, воплощённой в образе женщины, прекрасной и добродетельной, гордой и мужественной. Увлечённый этой своей идеей, Танидзаки произвольно интерпретирует исторические события, окутывая их романтической дымкой; ясно, что в действительности движущими мотивами описанных в рассказе событий меньше всего были любовь или ревность. Искусству, в данном случае — музыке, которой он посвящает проникновенные строки, также уделено большое внимание, но главная идея, несомненно, состоит в служении совершенной во всех отношениях женщине.

Бросается в глаза, что если в раннем творчестве Танидзаки любовь предстаёт как некая злая и разрушительная сила, то теперь, наоборот, она — животворное, созидающее начало. Такая метаморфоза подкреплялась личными переживаниями писателя в эти годы. Обращаясь к своей будущей жене, он писал в начале 30-х годов:

«С того самого дня, когда я впервые увидел Вас, мне казалось, что для меня было бы величайшим счастьем всю жизнь служить Вам. Мне казалось, особенно в эти последние несколько лет, что только благодаря Вам я сумел преодолеть застой, в котором очутилось моё искусство. Я не могу творить, как мне хотелось бы, если нет благородной женщины, которой я поклонялся бы, и только теперь я встретил впервые такую женщину. По правде сказать, когда я писал „Рассказ слепого“ и другие произведения, я всё время думал о Вас и писал так, как будто сам был этим слепым массажистом. Я уверен, что с Вашей помощью моё искусство будет становиться всё более совершенным и, даже если судьба разлучит нас, творческие силы не покинут меня, пока я смогу мечтать о Вас. Пожалуйста, не поймите меня превратно — дело не в том, что Вы существуете для моего искусства, нет, это моё искусство существует для Вас».[138]

В рассказе, построенном в форме одного длинного монолога, живо переданы не только переживания рассказчика, по профессии — массажиста, по призванию — артиста и музыканта, но и взволнованное, эмоционально насыщенное отношение автора к описываемым событиям. Рискуя впасть в трюизм, отметим всё же, что Танидзаки всегда творил, вкладывая в свои произведения всю душу. Он и сам отдавал себе в этом ясный отчёт. «На упрёк же в том, что „сам автор чувствует себя заворожённым, опьянённым занимательностью своего сюжета“, — писал он в „Записках болтуна“, — я отвечу, что, вероятно, именно так оно и должно быть… Даже когда я пишу какую-нибудь пустяковую вещь, я не могу работать, если не испытываю лёгкого опьянения. Выстраивать сюжетные линии повествования — вовсе не значит рассчитывать всё математически. По-моему, и замысел, и композиция должны рождаться изнутри».[139]

«Рождённым изнутри», созданным как бы на одном дыхании можно назвать и «Рассказ слепого». Нетрудно заметить, что в этом сравнительно длинном повествовании о человеческой жизни, единственным смыслом, счастьем и горем которой была любовь, ни разу, ни одним словом о любви прямо не сказано, и в этом — мастерство Танидзаки. Он блестяще использует широко распространённый в японском искусстве «приём умолчания», предоставляющий «имеющим уши» самим уловить лейтмотив, главную тему произведения.

«История Сюнкин» — ещё одна вариация той же темы, здесь тоже слиты в одно целое служение искусству и поклонение красоте, но если в «Рассказе слепого» слепой музыкант безмолвно обожал свою госпожу, то в «Истории Сюнкин» зрячий Сасукэ посвящает всю свою жизнь своей возлюбленной, талантливой слепой музыкантше Сюнкин. Чтобы полностью лишить себя всякого преимущества перед любимой женщиной, Сасукэ добровольно ослепляет себя. «Невероятно!» — скажет читатель. Но Танидзаки и не стремился к правдоподобию. «Произведения, материалом для которых служит непосредственная действительность, никак не преображённая, или, скажем, даже реалистические — мне не по душе ни писать, ни читать», — писал он в «Записках болтуна». Образ Сасукэ от начала и до конца создан писателем для воплощения своей идеи беззаветного служения красоте. В этом смысле он — типичный образ мужчины в произведениях Танидзаки, где все мужские персонажи более или менее на одно лицо. Танидзаки отводит им пассивную роль, чем-то напоминающую, если позволительно такое сравнение, амплуа танцовщика в старинном балете, роль которого сводилась в основном к тому, чтобы вовремя подать балерине руку или придержать за талию, в то время как она проделывает свои головокружительные пируэты.

Женские образы выписаны детально, характеры женщин разнообразны, о внешнем облике их рассказано со всеми подробностями, мужчинам же всем присуща только одна черта — верность, беспрекословное поклонение своей владычице-женщине, даже об их внешности Танидзаки не считает нужным упомянуть хотя бы мимоходом.

Всегда и во всём искавший и умевший находить красоту, Танидзаки тщательно заботился о внешнем оформлении своих произведений. Тем из них, где действие происходит в старинные времена, он старался, насколько возможно, придать вид старинных изданий. Он писал на старинный манер, то и дело используя главным образом слоговую японскую азбуку, вышедшие из употребления сокращённые знаки и другие приёмы старинных изданий, когда книги печатались ксилографическим способом. По его просьбе художник Цунэтоми Китано (1880–1947), известным своей серией картин, изображавших красавиц, прославленных в японской истории, нарисовал для фронтисписа «Рассказа слепого» портрет О-Чачи, знаменитой госпожи Ёдогими; моделью служила Мацуко Нэдзу, будущая жена писателя.

В полном объёме свою концепцию красоты Танидзаки изложил в эссе «Похвала тени» (1934). В этом сочинении, едва ли не самом известном за пределами Японии из всего написанного писателем, он говорит не только от своего лица — в «Похвале тени» изложена концепция прекрасного, сформировавшаяся на протяжении долгих веков существования японского искусства, главным образом в XVII, XVIII и в первой половине XIX веков. Несомненно, что в «Похвале тени» нашли своё выражение эстетические идеалы, присущие — во всяком случае, в прошлом, да в значительной степени и в наше время — всему японскому искусству в целом. Тень, темноту, таинственный полумрак, скрадывающие очертания предметов, рождающие недоговорённость, намёк, передающие лишь «тень», а не всю фактуру предмета, Танидзаки называет непременным условием красоты. В остроумной, блестящей форме он перечисляет различные аспекты жизни, от повседневного быта до театральных спектаклей и религиозного культа, в которых отразились эти эстетические понятия. При этом наслаждение, даруемое приобщением к прекрасному, носит у Танидзаки не только сугубо духовный, но также и чувственный, материальный характер. Гедонистические тенденции всегда были присущи ему и как писателю, и как человеку: в «Похвале тени» они дают себя знать особенно ощутимо.

Проблема соотношения культур Запада и Востока всегда живо интересовала Танидзаки; в «Похвале тени» многие разделы в полемическом тоне посвящены рассмотрению различий в эстетических представлениях японцев и европейцев, «…наклонность искать красоту в темноте свойственна одним лишь людям Востока», — утверждает он и приводит в качестве иллюстрации многочисленные примеры. Это расшитое золотом облачение буддийского духовенства, особенно эффектное, когда «большая часть пышного узора золотого шитья окутана мраком, из которого время от времени поблёскивают золотые и серебряные нити»; или «золотые крапинки, украшающие узор ширм и дверей» в глубине сумеречного покоя, которые «вдруг вспыхивают, лишь только вы зайдёте сбоку. И вы недоумеваете, каким образом эти золотые крапинки могут собрать в такой темноте столько лучей. Теперь я понимаю, почему в старину так любили покрывать золотом изваяния Будды и стены комнат, где жили знатные люди. Современному человеку такая красота золота неизвестна». Множество тонко подмеченных, выразительных деталей иллюстрирует авторскую мысль, раскрывает перед читателем то сокровенное, что вдохновляло и одухотворяло японское искусство. Однако когда речь заходит об эстетике европейцев, Танидзаки, ни разу не бывавший в Европе, в полемическом задоре нередко приходит к поверхностным и, прямо скажем, необоснованным выводам. Не вызывает сомнения, что красота золочёных иконостасов и окладов вокруг тёмных лаков святых в тусклом мерцании лампад и свечей в древних византийских соборах апеллировала к сердцам людей не меньше, чем торжественный сумрак буддийских храмов, и, конечно же, зодчие и художники-европейцы вполне сознательно рассчитывали именно на такой же эффект. «…Я прихожу в восхищение перед тем искусством распределения светотени, которое свойственно только японцам, постигшим тайну „тени“», — утверждает Танидзаки и продолжает: «…ими (европейцами. — И. Л.) ещё не разгадана загадка „тени“». Чтобы опровергнуть это суждение, достаточно, наверное, напомнить хотя бы об одном лишь Рембрандте… На известный «перехлёст» в суждениях о европейской эстетике указывает и японская критика. В «Введении в историю японской литературы» видный современный критик и литературовед Сюити Като пишет, что красота цветных витражей в средневековой Европе создавалась в расчёте на гармонию с тёмной глубиной средневековых построек. Что же касается китайцев, пишет далее Като, уж бесспорно принадлежащих к «людям Востока», то они специально устраивали террасы наверху многоярусных дворцов, чтобы любоваться красотой окрестных пейзажей «при ярком солнечном свете, под синим пекинским небом». Впрочем, зарубежный читатель охотно простит Танидзаки недостаточную осведомлённость в вопросах европейской эстетики и культуры; несравненно более ценно и важно, что, прочитав «Похвалу тени», он сумеет лучше, глубже понять оригинальную красоту искусства Японии, эстетику, запечатлённую не только в музеях, дворцах и храмах, но и по сей день пронизывающую многие сферы повседневной жизни и быта широких слоёв народа.

Сколь ни велик был интерес Танидзаки к искусству, всё же он был в первую очередь писателем, делом его жизни была литература. В 1935 году он приступает к труду, занявшему несколько лет, — к переводу на современный японский язык классического романа «Повесть о Гэндзи», созданного писательницей Мурасаки Сикибу, служившей при дворе японских императоров почти тысячу лет назад.

[132] Роман был издан в СССР. Танидзаки Дзюнъитиро. Любовь глупца. Л., Прибой, 1929.

[133] «Понемногу о многом» (1927, дзёдзэцуроку — букв.: записки болтуна) — в кн.: Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото, М., Наука, 1981.

[134] Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото, с 84.

[135] Японское название «Тадэ куу муси» — в букв. переводе: «Червяк, поедающий полынь» — начало поговорки, означающей, что вкусы у людей разные. Бывают же червяки, которые любят горькую полынь…

[136] Похвала тени. — Восточный альманах, № 12. М., Художественная литература, 1984.

[137] Танидзаки Дзюнъитиро. Мать Сигэмото. М., 1981, с 246.

[138] Там же, с 251.

[139] Там же, с 246.