Собачий архипелаг: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Жизнь действительно вернулась в привычное русло, и, надо сказать, каждый исполнял роль в этой человеческой комедии без малейшей фальшивой ноты. Иными словами, все продолжали проигрывать сцены и акты своей обыденной жизни, как делали это всегда: Старуха выгуливала собаку в тот же час и там же, пересекая пляж, усеянный черной галькой, как она пересекала его годами, не проявляя признаков беспокойства, когда ей приходилось проходить мимо места, куда море выбросило тела утопленников. Собака вела себя как собака: забегала вперед Старухи или трусила следом, гоняясь за чайками и наскакивая на волны прибоя, лаяла без причины и покорно смолкала, когда хозяйка призывала ее к порядку. Америка занимался своими виноградниками и порой строительными работами.

Приближалось время тунеллы[10] – большой охоты на тунца в прибрежных водах острова, и все рыбаки, а Спадон – не исключение, заканчивали подготовку сетей, надраивали корпуса и палубы лодок, запасались горючим на время кампании, прибыль от которой составляла три четверти годового дохода. Кюре был озабочен подготовкой пасеки к зимовке и продолжал богослужение в церкви для какой-нибудь тройки наиболее истовых прихожан да дюжины пчел, которых, похоже, опьянял запах ладана, отчего они приходили в неистовство, и жужжание их становилось нестерпимым. Все послеобеденное время священник проводил в портовом кафе, сидя в глубине зала на своем излюбленном месте, где предавался чтению молитвенника, пособия пчеловода и спортивных газет, особенно интересуясь результатами соревнований по женским прыжкам в высоту. К этому виду спорта Кюре питал неиссякаемую страсть и нередко пытался убеждать кого-нибудь из своей паствы, что грациозный полет молодых спортсменок – современный символ Успения Пресвятой Богородицы[11] и что Господь создал прыжки в высоту, дабы грешницы и грешники смогли к Нему приблизиться.

Мэр с Доктором встречались каждый вечер то у одного, то у другого, просматривая и обсуждая собранные в толстое досье материалы, касавшиеся проекта талассоцентра. Окончательное решение оставалось за консорциумом, которое тот должен был принять в начале января, направив на остров полномочную делегацию. Мэр собирался встретить ее наилучшим образом, а чтобы развеять последние сомнения инвесторов, стоило запастись весомыми аргументами.

И только Учитель не ограничивался своими преподавательскими обязанностями. Разумеется, он прилежно занимался классом, включавшим тридцать учеников разного возраста – от шести до двенадцати лет, но не только этим, как доложил Спадон Мэру, который попросил его немного последить за Учителем. По своему обыкновению, тот бегал каждое утро в нелепой форме, но часто прерывал это занятие, когда оказывался на пляже, и внимательно изучал его. Эти триста метров по краю берега он проходил очень медленным шагом, постоянно останавливался, вглядываясь в горизонт, или наклонялся и подбирал какой-нибудь предмет, который затем бросал в воду и наблюдал за волнами, словно по ним пытался что-то угадать.

– Что значит «угадать»?

– Да мне-то откуда знать, – проговорил Спадон, стоявший перед Мэром в конторе склада и теребивший свою вязаную каскетку, будто задался целью ее распустить. – Вроде он что-то ищет, и волны могут ему об этом сказать.

Мэр поднялся из-за стола и несколько секунд стоял, сгорбившись, словно тяжкий груз давил ему на плечи. За окнами конторы продолжалась обычная жизнь порта, было время обеденного перерыва. Моряки курили или готовили себе кофе, и ни один не смотрел в их сторону. Спадон продолжал стоять возле патрона, не зная, уходить ему или остаться.

– Да что могут сказать волны? Разве что спеть свою вечную песню? – произнес Мэр в задумчивости. – Море говорить не умеет.

Спадон кивнул. Он был глубоко убежден, что с шефом всегда нужно соглашаться. Лучший способ оградить себя от неприятностей. Того же принципа он придерживался и в отношениях с супругой, на которой женился за ее нежность и красоту и которая после двадцати лет брака и троих детей стала походить на огромного морского окуня, только с громоподобным голосом.

– Можешь идти.

Рыбак не заставил шефа повторять дважды и вышел из конторы. Мэр волновался. В яблоко проник червь. Не зная хорошо Учителя, он подозревал, что за его молчанием с момента «захоронения» тел скрывался определенный замысел. Только какой?

С образованными всегда так. Мэр подумал, что если мир плохо устроен, то это вина таких людей, как Учитель, запутавшихся в сетях идеалов и общественного блага и с одержимостью докапывающихся до правды, чтобы получить ответы на все «почему» и «как». Убежденные, что только им дано знать, что справедливо, а что – нет, где добро, а где зло, они уверены: граница между этими понятиями похожа на лезвие ножа, в то время как опыт и здравый смысл доказывают, что границы и вовсе не существует, она – чистой воды условность, человеческое изобретение, способ упростить сложное, дабы таким образом обеспечить себе покой.

Доктор, тот тоже учился, и долго, прежде чем вернуться на остров и занять место Горюна, больше костоправа, чем врача, который тащил крест своей скорби и рыдал перед пациентами, оплакивая собственные беды. Но Доктор никому не докучал своей ученостью, хотя в доме у него было полно книг, и главное, он их читал – вот что казалось Мэру самым невероятным. Когда после работы над проектом талассоцентра они покуривали сигары и попивали маленькими рюмками виноградную водку, Доктор не донимал Мэра своим состоянием души или воззрениями на развитие общества, государства, правосудия или чего-то подобного. Они говорили о ловле и небе, виноградниках и огородах, вспоминали эпизоды из общего детства, прогуливаясь по прошлому, как приятели, дышавшие одним воздухом, питавшиеся одними блюдами и вдыхавшие одни и те же ароматы.

В такие минуты Мэр находил успокоение, а ведь он должен был заботиться о тысяче вещей, и этот груз временами казался ему наказанием, но наказанием добровольно выбранным, состоявшим в том, что к собственным проблемам добавлялись проблемы всей коммуны.

Однажды вечером, после того как они обсудили необходимое для осуществления проекта отчуждение земель у части собственников и оценили сумму компенсационных выплат, Доктор, разливая по рюмкам водку, предупредил Мэра:

– Все-таки лучше тебе сказать. Мне стало известно, что Учитель собирается арендовать катер.

– Катер?

– Катер.

Мэр поставил рюмку, даже не пригубив.

– Кто сказал?

– Пациент. Не спрашивай, кто. Знаешь, мы, врачи, сродни священникам. Всегда все примечаем и не выдаем тайн.

– Ты имеешь в виду лодку?

– Да нет же, катер. Со стационарным мотором. Надежное судно, прочное и безопасное, на котором можно выйти в открытое море. Оснащенное приборами навигации, радиостанцией, эхолотом, спутниковой системой и даже небольшой каютой для сна. Так, кажется, он говорил.

– И зачем ему катер? Рыбачить?

– Нет, для проведения эксперимента.

– Какого еще эксперимента?

– Не знаю, я лишь передаю слова пациента.

Вечер Мэра был безнадежно испорчен. Он не стал допивать водку и раздавил сигару, от которой у него вдруг запершило в горле. Больше всего ему не понравилось слово «эксперимент». От него дурно пахло. Да нет, попросту воняло. У этого слова был вкус гнилья, будто волокна мяса застряли в кариесном зубе и протухли.

Он вернулся домой, сославшись на усталость, и ночью не смог сомкнуть глаз, вертясь в кровати, точно рыба-сабля, угодившая в сеть. Жена предложила ему выпить вербенового отвара, но он отказался. Пожав плечами, супруга тут же захрапела. Она всегда спала как сурок.

Что, интересно, замышлял этот хлыщ? И в чем состоял его так называемый эксперимент? Несомненно, все это имело какое-то отношение к трем трупам, но, как Мэр ни старался, ему не удавалось уловить связь между этим событием и арендой катера.

[10] Вероятно, от лат. thunnus – тунец.

[11] Согласно католической традиции, Успение Богородицы служит назиданием, что смерть не есть уничтожение человеческого бытия, а только переход от земли на небо, от тления и разрушения – к вечному бессмертию.