— Яволь! Яволь!..
На следующее утро он в помощь Матвейке привел Мишутку, своего племянника.
Синяк на лысине конюха поблек. Но за ночь вокруг левого глаза поднялась багровая опухоль, словно ужалил кто. Лицо смешно перекосилось и выглядело глуповатым, как у клоуна. До войны Парфен слыл в деревне первым шутником. Вместе с молодыми ребятами он придумывал на праздниках всякие забавы и озорства. Любил над людьми позубоскалить, и над ним не раз вся деревня потешалась.
— Дядька Парфен, — не смог сдержать ухмылку пастух при виде физиономии конюха, — никак тебя шершень под глаз тяпнул!
— Шершень, разрази его!.. — проворчал мужчина. — Говорил же тебе: раздадим скот по дворам. Не послухал. А Шишкина — за шкирку…
— А ты подальше держись от них.
— Влип Филипп — тяни до могилы… Не скаль зубы, Мотька, лучше гляди в оба. Приказ на доске у конторы видал? За помощь и укрывательство — смертная казнь. Смертная! — раздельно с угрозой повторил он.
Сомнений быть не могло: он что-то знал о беженцах. Сам заметил или кто другой сказал? Неужели откажется помочь?
— Что ж людей на гибель кинуть?.. — тихо сказал Матвейка.
— Пускай лучше в деревню идут.
— Нельзя им.
— А-а, евреи! — догадался Парфен. — Да, немцы их наравне с коммунистами ловят.
— Там не только евреи, — прошептал пастух. — Белорусы тоже, поляки… По ним стреляли на дороге. Пятерых убили.
— Всех не ужалеешь, не спасешь.
— Наши же они, дядька Парфен! Голодные, больные…
Мужчина хмуро, почти враждебно покосился на пастуха здоровым глазом.
— Знамо — не чужие. Да голова-то у нас одна, сымут — не приставишь. Пускай уходят подальше куда ни то…
Матвейка собрался рассказать о проданном им бычке и спрятанных деньгах, но Парфен круто повернул прочь.
Мишутка не слыхал их разговора.
— С чего дядька такой сердитый? — спросил Матвейка, догоняя его.
— А немец, фельдфебель тот, ударил его вчера. Чтоб, говорит, лучше смотрел. Опять Никишка чего-то наплел.
За околицей стадо догнал наряженный Никишкой в подпаски Климушка Зирин. Это был высокий сутулый подросток, тихий и замкнутый. Работал ли он или сидел неподвижно, — выражение лица его всегда оставалось странно напряженным, словно у глухого, который пытается что-то услышать. Лет семь назад Климка жил по соседству с Матвейкой, и дружба у них была — не разлей водой. Потом случилась беда.
Как-то вечером играли в войну на задворках у Зириных. Одним отрядом командовал Демидка, сын председателя сельсовета, вторым — Никишка Клюев. Демидка с Никишкой всегда враждовали, а тогда чуть не подрались. Матвейке с Климкой тоже хотелось играть в войну, но без оружия не принимали.
Никишка шепнул Климке, так чтоб никто не слышал:
— Батя твой гуляет, берданка в чулане…
Климка мигом приволок отцово ружье. Он умел обращаться с ним — вынул патрон из ствола и сунул в карман. Матвейка видел, как он клал патрон в карман.
А среди игры вдруг раздался страшный гром — ружье выстрелило. Климка по приказу Никишки целился в командира противников.
Дым рассеялся, Демидка лежал на земле, и кровь тонкими ручейками текла по его груди. Все закричали, кинулись прочь, а Климушка, с белым, как снег, лицом, дрожащими руками шарил и шарил в кармашке, ища патрон. Но в кармане ничего не было — в нем была дыра.
Никто не видел, когда Климушка убежал из деревни. Мать его за год перед тем умерла, пьяный отец шатался по улице, грозя убить сына.
Про Климушку долго не было слышно. Говорили, что он бросился в старую прорву. На самом же деле, он убежал в Горелый бор. Там обессилевшего мальчишку нашла древняя бабка Позднячиха и приютила у себя.