Либеральный фашизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нацисты использовали лозунг «один за всех, все за одного» (Gemeinnutz geht vor Eigennutz) для оправдания охраны здоровья каждого человека ради блага всего политического организма. Это же обоснование в ходу сегодня. Один из поборников общественного здоровья писал в New England Journal of Medicine: «Как учреждения, занимающиеся оказанием медицинских услуг, так и само государство глубоко заинтересованы в определенных формах поведения, ранее считавшихся личным делом каждого человека, если такое поведение вредит здоровью. Некоторые неудачи в области самопомощи стали в определенном смысле преступлениями против общества, потому что общество вынуждено платить за их последствия... В самом деле мы уже говорили, что люди обязаны на благо общества перестать вести себя плохо»[680].

В 2004 году Хиллари Клинтон настаивала на том, что нам следует посмотреть на развлечения детей «с точки зрения общественного здоровья». Подвергая наших детей такому потоку неконтролируемой информации, мы становимся виновниками распространения инфекции, «тихой эпидемии», которая угрожает «в долгосрочной перспективе нанести значительный ущерб здоровью огромного количества детей, а следовательно, и обществу в целом». Главный врач государственной службы здравоохранения Буша в 2003 году Ричард Кармона привел длинный список общественных деятелей, которые считали, что «ожирение достигло масштабов эпидемии». Каков его «простой рецепт» для прекращения эпидемии ожирения в Америке? Вот он: «Каждый американец должен есть здоровую пищу в достаточном количестве и быть физически активным каждый день». Такое мышление изменяет значение эпидемии, которая из угрозы общественному здоровью, возникающей против воли людей, — брюшной тиф, отравленная пища, нападение хищников — превращается в опасность, связанную с тем, что люди делают вещи, которые им нравятся. Обратите внимание, как война с курением превратила истерию в систему. Любые высказывания, хотя бы отдаленно связанные с одобрением курения, объявлены недопустимыми с точки зрения культуры и почти полностью запрещены юридически. Табачные компании были вынуждены демонстративно — и со значительными затратами — осуждать потребление собственной продукции. Бесплатные ассоциации курильщиков были объявлены вне закона в большинстве штатов Америки. Кроме того, особое внимание к детям позволяет адептам социального планирования вмешиваться, чтобы остановить вредящих детям людей, которые могут курить в присутствии детей, даже если это происходит на улице.

Сравните все это с типичным наставлением из пособия по здоровому образу жизни для «гитлеровской молодежи»: «Пища — это не частное дело!». Или «Быть здоровым — ваша обязанность!». Или, как сказал еще один представитель здравоохранения в военной форме: «Правительство имеет полное право влиять на поведение личности в меру своих возможностей, если это делается в интересах данной личности и общества в целом». Эти слова принадлежат Ч. Эверетту Купу[681].

Вегетарианство, общественное здоровье и права животных были просто разными гранями одержимости органическим порядком, господствовавшим в немецко-фашистском сознании того времени и характерным для сегодняшнего либерально-фашистского создания. Снова и снова Гитлер настаивал на «отсутствии границы между органическим и неорганическим миром». Как ни странно, это подпитывало восприятие нацистами евреев как «других». Я уже упоминал ранее, что в одной из читаемых книг по питанию Гуго Кляйн обвинял «особые интересы капитализма» и «мужеподобных еврейских полуженщин» в снижении качества немецких продуктов, что, в свою очередь, способствовало увеличению числа больных раком. Гиммлер надеялся перевести СС полностью на натуральные продукты питания и намеревался осуществить такой переход для всей Германии после войны. Натуральная пища идеально вписывалась в глобальную нацистскую концепцию органической нации, живущей в гармонии с до- и нехристианской экосистемой.

Многие американцы сегодня одержимы всем «натуральным». Сеть универмагов Whole Foods стала главным храмом этого культа, не устоял перед которым даже Wall-Mart. Целью сети Whole Foods (где я, кстати, часто делаю покупки), по утверждению New York Times, является обеспечение «предшествовавшей современности подлинности» или «создание ощущения такой подлинности», призванной дать людям «смысл». Побродите по одному из магазинов Whole Foods, и вы будете поражены тем, что там увидите. «Обдумывая что-либо, мы всякий раз должны учитывать влияние наших решений на следующие семь поколений» — так гласит великий закон ирокезов и этикетки на каждом рулоне туалетной бумаги марки «Седьмое поколение». Компания обещает нам «доступную, высококачественную, безопасную и сберегающую окружающую среду» туалетную бумагу, которая помогает «сохранять ваше здоровье, здоровье вашего дома и всей нашей планеты». Но не волнуйтесь, «Седьмое поколение» также обещает «справиться со своей задачей».

Еще есть сухие завтраки EnviroKidz[682]. Прочтите текст на упаковке, и вы узнаете, что «EnviroKidz выбирает натуральные продукты питания. Органическое сельское хозяйство бережно относится к земле и ко всем созданиям, которые живут на ней». Текст заканчивается следующим образом: «Так что если вы хотите жить на такой планете, где биологическое разнообразие охраняется, а люди ступают по земле более легко, выбирайте сертифицированные натуральные сухие завтраки от EnviroKidz. Разве плохо было бы, если бы вся пища, которую мы едим, была экологически чистой и сертифицированной?» Компания Gaiam продает широкий ассортимент продуктов в Whole Foods и подобных магазинах. Из их проспекта мы узнаем, что «Гея, Мать-Земля, почиталась на острове Крит в Древней Греции четыре тысячи лет назад минойской цивилизацией... Понятие о Гее восходит к древней философии, согласно которой Земля — это живое существо. В Gaiam мы верим, что вся живая материя Земли, воздух, океаны и земля образуют взаимосвязанную систему, которую можно рассматривать как единое целое»[683].

Все это неплохо и, конечно же, продиктовано лучшими побуждениями. Но самым интересным моментом в связи с Whole Foods и культурой, которую она представляет, является степень их зависимости от изобретения того, что соответствует новой общечеловеческой этнической общности. Более тридцати лет назад Даниэль Патрик Мойнихан и Натан Глейзер писали в своей книге «За пределами плавильного котла» (Beyond the Melting Pot): «Назвать профессиональную группу или класс — это почти то же самое, что дать имя этнической группе». Это уже не верно, и в ответ левые силы и рынок создают искусственные этнические общности, основанные на воображаемом или романтическом прошлом, от благородных дикарей доколумбовой Северной Америки в духе Руссо до причудливых вымышленных обществ дохристианской Европы или Древней Греции. Я жду появления сладких сухих завтраков «Общество Туле».

Послесловие. Искушение консерватизма

В этой книге я привожу доказательства того, что современный либерализм является потомком прогрессивизма XX века, который, в свою очередь, состоит в интеллектуальном родстве с европейским фашизмом. Кроме того, я утверждаю, что фашизм представлял собой международное движение, которое принимало различные формы в разных странах в зависимости от особенностей национальной культуры. В Европе это стремление к объединению нашло выражение в политических движениях, которые были националистическими, расистскими, милитаристскими и экспансионистскими. В США движение, известное в других странах как фашизм или нацизм, приняло форму прогрессивизма — более мягкой разновидности тоталитаризма, которая, несмотря на присущие ей национализм и милитаризм в политических кампаниях и мировоззрении, в большей степени соответствовала американской культуре. Одним словом, это был своего рода либеральный фашизм.

После холокоста и в суете после убийства Кеннеди националистические страсти оказались перевернутыми. В результате возник «карательный либерализм» (по словам Джеймса Пирсона), в котором «обетование» американской жизни Герберта Кроули стало проклятием американской жизни. Давнее стремление прогрессивизма исправить Америку превратилось в религиозный крестовый поход, призванный очистить ее нередко за счет самобичевания от бесчисленных грехов нации. Короче говоря, либерализм в нашей стране поддался тоталитарному искушению: вере в подобных священникам экспертов, способных реорганизовать общество «прогрессивным» способом. Это прогрессивное священство не терпит несогласия и в настоящее время пользуется значительным влиянием на многих фронтах.

Пока все хорошо. Однако в силу того, что это объемная книга, в которой настойчиво обращается внимание на опасность, связанную с беспрепятственным проникновением этих либерально-фашистских мотивов и тенденций в нашу политику, экономику и культуру, я, пожалуй, обязан предвосхитить некоторые возражения, которые могут возникнуть даже у самых дружелюбно настроенных и непредвзятых читателей, а именно: «Не преувеличиваете ли вы проблему, пытаясь примерить всем своим противникам коричневые рубашки, точно так же, как они, по вашим утверждениям, поступили с вами? Кроме того, какое значение имеет происхождение этих идей, если они применяются во благо и даже оказываются полезными? Что плохого в прогрессе и прагматизме, если не нарушается принцип умеренности? И если, как вы неоднократно заявляете, на сегодняшний день не существует реальной угрозы фашистского переворота, зачем бить тревогу? Выражаясь более конкретно, почему в книге так много внимания уделяется Клинтонам, Кеннеди, Рузвельту и Вильсону, но почти ничего не говорится о Никсоне и Джордже Буше? Если уж искать доказательства зарождающегося фашизма в Соединенных Штатах, не следовало ли в большей степени озаботиться паникерством, шовинизмом и злоупотреблением привилегиями исполнительной власти со стороны администрации Буша? Разве не это реальная угроза фашизма сегодня, а не продвижение в сети Whole Foods органической туалетной бумаги и кампании Хиллари Клинтон в интересах детей?»

Давайте по порядку. Как только я стал писать о политике с консервативной точки зрения, самодовольные либеральные «незнайки», высокомерно уверенные в истинности своих основанных на недостаточной осведомленности предрассудков, сразу же назвали меня фашистом и нацистом. Ответить на эту клевету — дело чести. Еще более важно, что, будучи консерватором, я на самом деле считаю, что консервативная политика принесет Америке больше пользы. Начиная с права родителей выбирать школу для своих детей и заканчивая свободными рынками для продвижения демократии во всем мире, я считаю, что консерваторы по большей части занимают правильную позицию. Когда предложения консерваторов отметаются с намеками на фашистские мотивы, это не только удешевляет политический дискурс, но и ведет к отказу от столь необходимых реформ, причем это достигается не за счет обсуждения, но путем запугивания. Конечно, сам факт того, что наш политический дискурс искажен таким образом, достаточно важен, и я написал эту книгу во многом для того, чтобы внести ясность и получить представление (и рассказать другим) об истинном смысле и природе фашизма.

Теперь о том, не преувеличиваю ли я данную проблему. Я неоднократно пояснял, что современные либералы — это не карикатурные нацистские злодеи. Эти люди не штурмовики и не комиссары; они распорядители в студенческих городках и менеджеры по реализации принципа многообразия, детские психологи и участники кампании по борьбе с курением. Опасность, которую они представляют, не является экзистенциальной или оруэлловской, за исключением того, что они могут приучить американцев к социальному контролю сверху. Реальная угроза состоит в том, что обещанная счастливая «американская жизнь» может оказаться разменянной на мешок волшебных бобов под названием «безопасность». Не следует это расценивать как выпад против администрации Буша или войны с террором. Существует значительная разница между фактической безопасностью — защитой населения от угроз извне или незаконного насилия — и метафорической, квазирелигиозной безопасностью, которую обещает «третий путь». Похоже, многие прогрессивисты считают, что мы можем превратить Америку в огромный университетский городок, где каждому из нас будут предоставлены еда, жилье и отдых, а единственным преступлением будет недоброжелательность по отношению к другим людям, особенно представителям меньшинств.

Я, безусловно, преувеличиваю проблему, если вы воспринимаете мои доводы как заявление о том, что либерализм — это «троянский конь» для нацизма. И хотя я не сомневаюсь, что некоторые враждебные критики станут утверждать, что я придерживаюсь такого мнения, это не соответствует действительности. Но они наверняка скажут именно так, потому что их молчание будет равносильно признанию того, что «дивная новая деревня» Хиллари Клинтон на самом деле достаточно плоха. Конечно, можно жить счастливой жизнью в медикализированном, психологизированном обществе, где государство заменяет вам мать. Но это возможно лишь в том случае, если вас приучили находить радость в таком обществе, а цель многих либеральных институтов состоит в том, чтобы переписать привычки в наших душах. Однако даже если я считаю трагедией утрату присущих Америке индивидуализма и свободы, я, конечно же, могу представить себе более жуткие вещи. В конце концов жизнь в огромном североамериканском подобии Бельгии, несомненно, имеет свои преимущества.

Я не ставил перед собой задачу написать современную версию «Пути к рабству» (если бы я вообще смог это сделать). Я также не имею никакого желания быть «правым Джо Конасоном», одержимо стучащим по клавиатуре в стремлении представить каждое пристрастное возражение как пугающее предзнаменование утраты тех или иных свобод. Но если вас все еще мучает вопрос «ну и что?», есть еще одна более серьезная опасность, которую не следует упускать из виду. Избитое выражение, согласно которому дорога в ад вымощена благими намерениями, верно по своей сути. Я не сомневаюсь, что либералы руководствуются самыми благими в их понимании намерениями, выступая за «современное» европейское государство всеобщего благосостояния. Но стоит иметь в виду, что европеизированная Америка не просто перестанет быть Америкой; также нет никаких оснований полагать, что дело ограничится ее европеизацией. Если перефразировать высказывание Честертона, опасность Америки, которая перестанет верить в себя, будет заключаться не в том, что она перестанет верить во что-либо, но в том, что она будет верить во все что угодно. А это уже прямая дорога к воплощению более мрачных антиутопий. Подобно «полезным идиотам» прошлого нынешние либералы хотят самого лучшего, но открывая дверь для того, чтобы получить это, они вполне могут впустить нечто гораздо худшее.

Что касается вопроса, почему я не стал подробно рассматривать правление Ричарда Никсона или, скажем, Трумэна и Эйзенхауэра, ответ прост: я изложил именно то, что представлялось мне наиболее важным. Эти президенты, подобно Линдону Джонсу, в некоторых отношениях радели о государстве всеобщего благосостояния, развивая принципы «Нового курса» и «Великого общества», а не подвергая их сомнению. Что касается Рональда Рейгана, то он переживает, пожалуй, самую замечательную реабилитацию в современной американской истории, как и Барри Голдуотер, который вдруг стал героем для либерального истеблишмента. Похоже, что американские либералы начинают ценить мертвых консерваторов, когда те становятся полезными дубинами, которые можно обрушить на живых консерваторов. Как бы то ни было, история Рональда Рейгана казалась слишком новой и слишком созвучной обсуждению Голдуотера (сторонники этатизма называют фашистами борцов за свободу), поэтому я решил не упоминать о нем.

Но нынешний президент представляет собой особый случай, не так ли? По всей видимости, Джорджа Буша называли фашистом чаще, чем любого другого президента США. Ведущие политики по всему миру сравнивают его с Гитлером. Доморощенные оригиналы пытаются обвинять семью Буша в содействии Гитлеру в первую очередь. Демократическая программа Буша, которую я поддерживаю, стала синонимом неофашизма во всем мире и во многих кругах Америки. Есть какая-то необычная ирония в том, что наиболее «вильсоновского» президента за время жизни целого поколения считают фашистом многие из тех людей, которые с негодованием отвергли бы предположение о том, что Вильсон сам был фашистом.

Когда я сказал в предыдущей главе «все мы теперь фашисты», я имел в виду, что невозможно полностью избавить нашу культуру от токсинов фашизма. По правде говоря, это не повод для беспокойства. Летальность яда обычно зависит от принятой дозы, и некоторая доля фашизма, так же как некоторая доля национализма или патернализма, не угрожает нашей жизни. Более того, такую незначительную примесь фашизма вполне можно считать нормальной. Но такие вещи отличаются тенденцией к увеличению, потенциалом для роста, который может быстро стать смертельным. Таким образом, по просьбе читателя, который спрашивает: «А как насчет Буша, а как же консерваторы?» — в заключение я хотел бы остановиться на фашистских тенденциях, которые существуют сегодня в правом политическом лагере Америки.

В этой книге я сосредоточился на тоталитарных левых тенденциях. Этс было важно вследствие укоренившейся догмы, согласно которой фашизм является правым. Но поскольку жажда общности живет в человеческом сердце тоталитарное искушение также можно найти и справа.

Представители самых разных идеологий имеют тенденцию к романтизации племенного строя под разными именами и, как следствие, стремятся воссоздать его. Это по определению реакционная тенденция, потому что она пытается восстановить вымышленное прошлое или удовлетворить древние стремления. Коммунизм был реакционным, так как он пытался создать племя рабочего класса. Итальянский фашизм пытался создать племя нации. Нацизм пытался создать племя немецкой расы. Мультикультурная политика идентичности реакционна, поскольку она рассматривает жизнь как состязание между племенами, принадлежащими к различным расам или полам. Аналогичным образом реакционна «деревня» Хиллари Клинтон, поскольку она пытается восстановить племенные удобства жизни маленького города на национальном и даже мировом уровне (ее «американская деревня» в конце концов растворяется в «глобальной деревне»). Но консерваторы также склонны к этому человеческому стремлению, и хотя оно проявляется по-разному, я сосредоточусь на трех его аспектах.

Первый — это ностальгия, опасное чувство в политике. Американские консерваторы с давних пор позиционируют себя как защитники домашнего очага, традиционных и, конечно, семейных ценностей. Я не возражаю, когда консерваторы отстаивают эти достоинства и ценности в культурной сфере. Я также не против, когда забота об этих вещах трансформируется в политические усилия, направленные на отражение агрессивных действий либералов по усилению государственного контроля. Проблемы начинаются тогда, когда консерваторы пытаются воплотить эти настроения в политических программах на национальном уровне. Прелесть американского консерватизма заключается в том, что он представляет собой сплав двух очень разных металлов: культурного консерватизма и (классического) политического либерализма. Всякий раз, когда он готов пожертвовать политическим либерализмом ради реализации принципов культурного консерватизма, он заигрывает со специфическим правым социализмом.

Второй случай, когда консерватизм может сбиться с пути, связан (в определенной степени из-за отчаянного желания казаться актуальным, современным или даже прогрессивным) с готовностью подражать своим противникам, утрачивая вследствие этого свою суть. Американская цивилизация либеральна по определению, что делает неизбежным и желательным постоянное расширение смысла принципов равенства и свободы. Большинство консерваторов разделяет эти основополагающие либеральные ценности. При этом они отвергают тоталитарные предположения, привнесенные в американский либерализм прогрессивистами XX века. Проблема в том, что мы сейчас живем в мире, обусловленном прогрессивным мировоззрением. Люди понимают и описывают многие явления в терминах прогрессивизма. Даже если вы скептически относитесь к таким понятиям, вы не можете убедить других в правоте своей позиции, если вы не говорите на этом понятном им языке. Если вы считаете, что аборт — это зло, вам не удастся убедить тех, кто отвергает такие нравственные категории, как добро и зло.

И наконец, есть «песня сирены» политики идентичности. Белые люди не могут преодолеть межплеменную вражду. Выступать против расовых квот и балканизирующей логики мультикультурализма правильно и хорошо. Безусловно, защита общих принципов американской культуры — тоже правое дело. Однако сторонники мультикультурализма высмеивают ее как «белую культуру», стремясь лишить ее легитимного статуса и в конечном счете уничтожить. Однако борьба с огнем при помощи огня — это довольно порочная практика. Дело не в том, что «белая христианская Америка» плоха или деспотична. Совсем нет. Скорее, опасно желание навязать обществу представление о белой христианской Америке, так как для того, чтобы это стало правительственной программой, открытое общество должно стать закрытым. Руссо был прав в одном: цензура полезна для сохранения нравов, но бесполезна для их восстановления. Министерство иудейско-христианской культуры сможет создать только пародию на истинную культуру. В Европе церкви субсидируются государством, в результате чего скамьи пусты. Проблема с ценностным релятивизмом — понятием, согласно которому все культуры равны, — заключается в том, что важные вопросы решаются с помощью политического противоборства, а не сравнения идей. При этом каждая субкультура в нашем раздробленном обществе становится избирательным округом для того или иного правительственного чиновника. В результате возникает санкционированный государством дух мультикультурализма, в соответствии с которым ацтеки и афиняне равны, по крайней мере в глазах учителей государственных школ и гуру мультикультурализма. В открытом обществе побеждают лучшие практики. А консерваторы считают, что лучшие практики являются таковыми не потому, что они белые или христианские, но потому, что они лучше других.

Конечно, опасность, которую таит в себе мультикультурное государство всеобщего благосостояния, состоит в том, что, исповедуя ценностный релятивизм, оно создает такую обстановку, в которой со стороны белых христиан было бы глупостью отказываться от борьбы за власть. Например, если в государственных школах детям будут внушать некоторые нравственные ценности, вполне объяснимо желание родителей, чтобы это были ценности, близкие им самим. Как объяснимо государственное вмешательство в бизнес или другие сферы жизни в результате замены его классической либеральной концепции как арбитра и бесстрастного судьи концепцией пристрастного государства-матери, так и вполне объяснимо стремление людей, групп и предприятий бороться за материнскую любовь.

Все эти три аспекта явно прослеживаются в действиях консерваторов в течение последних двух десятилетий. Пожалуй, наиболее показательным в этом отношении является Патрик Дж. Бьюкенен — живое воплощение того, что либералы имеют в виду, когда говорят о зарождающемся американском фашизме.

Рожденный в белой семье в Вашингтоне, округ Колумбия, Бьюкенен начал свою карьеру как автор редакционных статей в газете St. Louis Globe Democrat. В 1960 году он начал работать с Ричардом Никсоном, помогая готовить возвращение бывшего вице-президента в политику. Будучи номинальным сторонником Голдуотера, Бьюкенен выполнял роль посла Никсона в консервативном лагере и, наоборот, защищал слишком прогрессивного Никсона перед консерваторами и консерваторов перед Никсоном. После выборов Бьюкенен служил советником и составителем речей для Никсона и вице-президента Спиро Агню.

Бьюкенен заработал репутацию популиста еще до того, как его прозвали Пэт с вилами. Он предложил словосочетание «молчаливое большинство» Никсону и склонял своего босса атаковать элиты восточного побережья и, зачастую неявно, евреев. В серии служебных записок в 1972 году он советовал Никсону «вернуться к традиции или теме противостояния истеблишменту в американской политике». Никсону следовало изобразить Джорджа Макговерна «как кандидата New York Times, Фонда Форда, приверженных элитизму левых преподавателей высшей школы, сопливых демонстрантов, черных радикалов и всей этой банды стороннике элиты», как предлагал Бьюкенен, тогда как сам Никсон должен был стать «кандидатом простого человека, человека труда». Либеральные комментаторы часто сравнивают Бьюкенена с отцом Кофлином[684]. И хотя похоже, что Бьюкенен на самом деле агрессивно настроен против евреев, такое отношение объясняется не столько его связью с консерватизмом, сколько его рудиментарным популизмом в стиле 1930-х годов. Бьюкенен восторженно пишет о комитете «Америка прежде всего» и подобно Чарльзу Линдбергу предполагает, что Америку вовлекли во Вторую мировую войну группы, которые не заботились об интересах страны.

В 1990-е годы гнев либералов по поводу «правого» фашизма Бьюкенена достиг апогея. Молли Айвинс отозвалась о речи Бьюкенена, с которой он выступил в 1992 году на национальном съезде Республиканской партии, следующим образом: «Вероятно, она звучала бы еще лучше в оригинале, на немецком языке»[685]. Ирония заключается в том, что Бьюкенен постепенно левел. В течение многих лет противники Бьюкенена называли его «тайным сторонником нацизма за защиту Рональда Рейгана и Республиканской партии». На самом деле единственным фактором, сдерживавшим его фашистские инстинкты, была его лояльность по отношению к Республиканской партии и консервативному движению. После Рейгана и «холодной войны» Бьюкенен отказался от обоих, найдя воплощение своих принципов в левом лагере.

Бьюкенен называет себя «палеоконсерватором», но в действительности он неопрогрессивист. Во время выборов 2000 года он осудил сторонников свободного рынка и единого налога, заявив, что они проводят слишком много времени с «парнями из элитных яхт-клубов»[686]. Он выступал за ограничение зарплат управленцев высшего звена, увеличение пособия по безработице и против любых разновидностей реформирования системы льготного медицинского страхования Medicare в духе свободного рынка, а также поддержал пересмотр политики активного вмешательства государства в экономику в русле «третьего пути». Неопрогрессивизм Бьюкенена привел даже к тому, что бывший помощник Рейгана выступил против социал-дарвинизма свободного рынка.

С точки зрения культуры популизм Бьюкенена в духе «готовности к бою» был откатом к Уильяму Дженнингсу Брайану и Джо Маккарти. Он также олицетворяет возрождение теорий «расового самоубийства», характерных для «прогрессивной эры». В книге «Смерть Запада» (The Death of the West) Бьюкенен утверждает, что белая раса становится «вымирающим видом», который скоро будет поглощен ордами из стран третьего мира. По его мнению, русский ультранационалист и демагог Владимир Жириновский высказал вполне здравую мысль, предложив аналог программы Lebensbom, призванный узаконить многоженство в России. Заносчивый ирландский скандалист, Бьюкенен всегда относился к национальной гордости очень серьезно. Таким образом, вместо противостояния левому мультикультурализму он принял его, утверждая, что элитные колледжи должны принять меры для того, чтобы «больше походить на Америку» за счет введения квот для «белых нееврейского происхождения» или «евроамериканцев»[687].

[680] См.: Sullum J. What the Doctor Orders // Reason. Jan. 1996; Sullum J. An Epidemic of Meddling // Reason. 2007. May.

[681] Proctor, Nazi War on Cancer. P. 120; Sullum J. To Your Health! // National Review. 1999. Sept., 13.; Goldberg J. Gaiam Somebody! //National Review. 2001. March, 19.

[682] EnviroKidz — неологизм, образованный путем соединения двух слов: enviro (от environment, т. е. «окружающая среда» и kidz (от kids, т. е. «дети»). — Примем, перев.

[683] Gertner J. The Virtue in $6 Heirloom Tomatoes // New York Times Magazine. 2004. June, 6.

[684] Историк из Принстонского университета Шон Виленц пишет:

[685] Ivins М. Notes from Another Country // Nation. 1992. Sept., 14.

[686] Эти и другие цитаты взяты из статьи Рамеша Поннуру (Ponur R. A Conservative No More // National Review. 1999. Oct., 11). Я очень признателен Поннуру за массу полезной информации о Бьюкенене и за эту статью в частности.

[687] For Buchanan on Zhirinovsky (см.: The Death of the West. N. Y.: St. Martin’s, 2002. P. 18. On Euro-Americans, cm.: The Disposition of Christian Americans. 1998. Nov., 27; http://www.buchanan.org/pa-98-1127.html и Un-American Ivy League // New York Post. 1999. Jan., 2.