Таким образом, Меньщиков усматривал провокацию не в подстрекательстве, а в активном участии агента в революционной жизни.
Как оперативно-тактический прием провокация использовалась полицией для предупреждения преступлений, особенно связанных с террором, и создания недостающих улик при проведении ликвидаций и идеологических диверсий, направленных на дестабилизацию положения. Чем острее был политический кризис и мрачнее политическая реакция, тем масштабнее применялась провокация политических преступлений и наоборот — со стабилизацией обстановки в Праге к провокации прибегают реже. Важным моментом в провокации преступлений была сама личность, ведающая розыском, ее образованность и профессиональная подготовленность. Меньщиков вспоминал, что Зубатов тоже использовал провокацию. Но она имела такой утонченный вид, что оставалась почти незаметной и не принимала зачастую такой явно преступный и даже скандальный характер, как у его учеников и последователей[107].
Но Зубатов и некоторые его коллеги составляли исключение. Проверки ДП свидетельствовали о плохой постановке розыска на местах.
В делах Чрезвычайной следственной Комиссии отложилась «Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» 1907 г.[108]
В ней приводится специальный пункт о провокации. Он тем более интересен потому, что инструкция создавалась в период первой Российской революции, когда провокация преступлений стала составной частью правительственного террора[109].
В Инструкции говорилось, что, состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься «провокаторством», т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли. Хотя для сохранения своего положения в организациях агентам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, но они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешения лица, руководившего агентурой, и уклоняться, во всяком случае, от участия в предприятиях, угрожающих серьезной опасностью. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное преступление, т. е. предупредить его с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешено, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционного поручения, или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения. При этом необходимо помнить, что все стремления политического розыска должны быть направлены на выявление центров революционных организаций и уничтожение их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности. Поэтому не следует «срывать» дело розыска только ради обнаружения какой-либо подпольной типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, помня, что изъятие подобных предметов только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат изобличению более или менее видных революционных деятелей и уничтожению организации[110].
Из этого пункта видно, что агент должен был руководствоваться оперативной целесообразностью, определяемой высшим руководством. Именно в участии в революционной работе не из «государственных», а из «личных» мотивов усматривала охранка провокацию. Агенты, зарекомендовавшие себя с отрицательной стороны, изгонялись со службы, а сведения о них сообщались в ДП и местные розыскные органы. К этой категории «агентов, не заслуживающих доверия» относились «шантажисты» и «провокаторы»[111]. «Шантажистами» охранники считали агентов, дающих вымышленные сведения с целью получения вознаграждения, а под «провокаторами» понимали таких агентов, которые совершали не предусмотренные заданием различные политические акты без ведома и согласия охранки. Сведения, поступавшие от таких лиц, зачастую были провокаторскими и просто «дутыми» поэтому к ним следовало относиться с большой осторожностью и тщательно проверить их всеми способами. Не заслуживали доверия и изгонялись из охранки лица, раскрывшие свои связи с полицией.
Расширяя агентурную сеть, Судейкин направил в Москву своего секретного сотрудника С. К. Белова, работавшего под псевдонимом «Константинов». По его данным в Москве были арестованы народники В. Яковенко и А. Буланов, принадлежащие к чернопередельческой организации. Вскоре Судейкин передал своего агента в московское охранное отделение, но там Белов долго не продержался. Как отмечал начальник московской охранки Н. С. Бердяев, Белов своим поведением показывал причастность к полиции, что не позволяло использовать его для агентурной работы[112].
В марте 1903 г. заведующий заграничной агентурой А. Ратаев сообщал Зубатову о том, что секретный сотрудник Загорский (агентурная кличка «Полевой») известен как беспринципный человек, не гнушающийся никакими средствами для достижения целей, и с ним охранка прекратила связь.
Квалификация понятий «провокатор» и «провокация» по существу началась после февральской революции 1917 г., когда перед новой властью встал вопрос об ответственности должностных лиц свергнутого режима за преступления по службе.
В Петрограде были созданы Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих должностных лиц и Комиссия по разбору дел бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений, в Москве — Комиссия по обеспечению безопасности нового строя, в Париже — Комиссия по заведованию архивом заграничной агентуры ДП. На периферии создавались местные комиссии. Основное внимание комиссии уделяли деятельности должностных лиц и разоблачению секретной агентуры[113].
В материалах «Особой комиссии для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений за время с 1905 по 1917 гг. при Министерстве юстиции Временного правительства» выделялось две категории агентов: активных, находящихся в революционной среде, — «провокаторов» (по терминологии охранников «секретных сотрудников»), и пассивных — «осведомителей» (здесь мнение Комиссии и охранников совпадает). Юристы и историки, принимающие участие в работе Комиссии, сходились на том, что понятие «провокатор» довольно расплывчато и не отражает истинную картину деятельности агента[114].
Так, М. А. Осоргин отмечал, что термин «провокатор» и «провокация не всегда соответствовали действительности[115]. Многие агенты не занимались подстрекательством, а были простыми доносчиками. С. Членов, принимавший активное участие в разработке архивов политической полиции, тоже был вынужден признать неопределенность понятия «провокация». Разоблачая деятельность секретной агентуры, Межпартийный совестной суд определил некоторых секретных сотрудников, как «осведомителей, с оттенком провокации»[116].
С установлением Советской власти материалы «Особой комиссии по обследованию деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений (районных охранных отделений, охранных отделений, жандармских управлений и розыскных пунктов) за 1905–1917 гг.» были переданы в «Особую комиссию при секретном отделе историко-революционного архива в г. Петрограде». Ее возглавил революционер-народник Н. С. Тютчев. В условиях «красного террора» и последующее время Комиссия и сменившие ее структуры действовали в интересах политического розыска Советской власти ВЧК-ГПУ — ОГПУ-НКВД. Они ориентировали архивные учреждения на выявление провокаторов, секретных сотрудников и примыкавших к ним категорий лиц, «не заслуживающих доверия». Архивное управление НКВД выпускало специальные сборники, служившие оперативно-розыскным целям со списками разыскиваемых жандармов, охранников, полицейских и секретных агентов. На страницах «Вестника ВЧК» печатались списки тех, кого уже покарал «меч революции»[117].
Вопрос о «провокации преступлений» стал разрабатываться советскими правоохранительными органами в связи с практической деятельностью спецслужб и необходимости правовой регламентации этой деятельности. Поднимая вопрос об ответственности за провокацию преступления, А. Ф. Возный определил, что под провокатором понимается полицейский агент, который своими действиями побуждает, подстрекает разоблачаемых лиц к невыгодным для них действиям с целью их разоблачения и ареста независимо от личных или государственных соображений.
В современном уголовно-правовом смысле провокация — разновидность подстрекательства, т. е. уголовно наказуемые действия, заключающиеся в склонении одним лицом (подстрекателем) другого лица к совершению преступления путем уговора, подкупа, угрозы или другим способом[118].
Такое понимание провокации позволяет правильно понять и оценить деятельность полиции, секретной агентуры и революционных деятелей, установить то, что провокация преступлений является тактическим приемом полиции, применяемым в конкретном случае, и отражает состояние уровня развитости оперативно-розыскной деятельности.
Е. Ф. Азеф
Исходя из этих определений, можно пролить свет на «темного, как ночь» Е. Азефа. В общественной и революционной среде и у подавляющего большинства исследователей за Азефом прочно закрепилась репутация «провокатора». Но председатель Совета министров и министр внутренних дел П. А. Столыпин, отвечая на запрос Государственной Думы по делу Азефа, отмечал, что тот «такой же сотрудник полиции, как и многие другие»[119]. Это мнение поддерживает американская исследовательница А. Гейфман, считающая Азефа «обыкновенным агентом полиции»[120].
Разоблачитель Азефа, бывший директор ДП А. А. Лопухин, объясняя свой поступок суду, заявил, что «поступил так во исполнение долга каждого человека не покрывать молчанием гнуснейшее из преступлений, к числу которых относятся совершенные Азефом»[121].
Несколько ранее свое отношение к Азефу он высказал в беседе с начальником петербургского охранного отделения генералом А. В. Герасимовым, который встречался с Лопухиным для того, чтобы спасти от разоблачения своего агента. «Вся жизнь этого человека, — говорил Лопухин, — сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас — революционерам. Пора уже положить конец этой преступной двойной игре»[122].
Генерал Спиридович видел в Азефе «сотрудника-провокатора». Он писал: «Азеф — это беспринципный и корыстолюбивый эгоист, работавший на пользу иногда правительства, иногда революции; изменявший и одной и другой стороне в зависимости от момента и личной пользы; действующий не только как осведомитель правительства, но и как провокатор в действительном значении этого слова, т. е. самолично учинявший преступления и выдавая их затем частично правительству, корысти ради»[123].
Оценивая деятельность Азефа, следует учитывать, что он был одним из организаторов Партии социалистов-революционеров, отдавший 500 руб. на создание «Боевой организации», глава последней после ареста полицией Г. Гершуни. Как агент, он стоял в центре революционной организации, а это означало, что он не мог в полной мере отказаться от активных действий. В партии эсеров закрепился принцип, что жизнью революционера можно пожертвовать, если он решил поставленную задачу, совершил террористический акт. ЦК партии эсеров поддерживало и культивировало идею террора, но Азеф практически не участвовал в теоретических дискуссиях. Мрачный, он сидел особняком и обычно повторял: «главное террор!» Желающих провести террористический акт было предостаточно, и ему, как главе боевой организации, предстояло выбрать «достойную» кандидатуру. Кроме того, все террористы знали о последствиях, так что они не были спровоцированы «к невыгодным для них действиям». Элемент побуждения здесь, безусловно, присутствовал, но он отражал линию ЦК. С. Балмашов, Е. Сазонов, И. Каляев и другие хорошо представляли последствия своей деятельности.
Кроме того, террористов арестовывали после покушения, а не до него. Азеф позволял совершаться преступлению, а затем с оговорками извещал об этом полицию. Он не столько подстрекал, сколько предавал своих «товарищей». Следует обратить внимание на такой факт: террористические акты проводились не только против реакционеров и консерваторов, но и тех, кого в революционных кругах считали антисемитами. Были убиты консерваторы-антисемиты — министры внутренних дел Д. Сипягин и В. Плеве, которого в еврейских кругах считали инициатором кишиневского погрома. После этих событий Азеф явился к Зубатову и стал обвинять правительство в расправе над мирным населением. Зубатов доказывал обратное, но Азеф его не слушал, его просто трясло, — вспоминал Зубатов и, разругавшись, они расстались[124]. Вскоре был убит московский генерал-губернатор вел. кн. Сергей Александрович. Американский исследователь Г. Роггер утверждает, что вел. кн. Сергей был «архиреакционер» и «архиантисемит»[125]. Расправа с ним была вызвана еще и тем, что перед Новым 1905 г. он отдал приказ о расправе с революционными выступлениями.
Показательна беседа Азефа с Б. Савинковым, когда он поинтересовался, почему Савинков стал революционером. Савинков стал говорить об идеях справедливости, равенства и т. п., на что Азеф только криво улыбнулся. Тогда с этим же вопросом к Азефу обратился Савинков. Тот ответил: «ну я же еврей…»[126]
Таким образом, есть основания полагать, что мотивами двурушничества Е. Азефа были не только корыстолюбие, но и соображения идейного характера. В его действиях просматривается организация, пособничество, приготовление к совершению преступления с элементами подстрекательства, а также двурушничество и предательство в своих интересах.
Одновременно с постановкой и организацией секретной агентуры формировались отраслевые принципы деятельности полиции. К ним следует отнести конфиденциальность, конспиративность, правильную расстановку агентуры, сочетание их работы с конфидентами, соблюдение законности, ответственность агентов и их руководителей за проводимую работу, независимость их деятельности. Вырабатывались специфические принципы в работе секретной агентуры.
До 1902 г. инструкции по ведению агентуры не существовало, и охранники руководствовались «охранным принципом» — накопленным опытом и циркулярами ДП. Практическим руководством стала Инструкция 1907 г. Ее пытался дополнить и переработать П. П. Заварзин, по это вызвало недовольство начальства. Заварзин нарушил режим секретности, что было недопустимо в работе с агентурой[127]. Не нашли применения «Наказ по ведению политического сыска», подготовленный подполковником Энгбрехтом в 1914 г., и Инструкция 1916 г., составленная полковником В. К. Поповым[128].
Такой авторитетный исследователь, как З. И. Перегудова, отмечает, что судьба этих документов не вполне ясна, но есть все основания полагать, что материалы этих инструкций были использованы ВЧК для составления аналогичной инструкции в 1918 г.[129]
[107] Там же. С. 35.
[108] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 1.
[109] Там же. Л. 2.
[110] ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 3.
[111] Там же. Л.2.
[112] Кантор Р. К. Провокатор Степан Белов // Каторга и ссылка. 1924. № 3. С. 143.
[113] Перегудова З. И. Указ. соч. С. 217–218.
[114] Там же. С. 220.
[115] Осоргин М. А. Охранное отделение и его секреты М., 1917. С. 4.
[116] Членов С.Б. Московская охранка и ее секретные сотрудники. М., 1919. С. 25, 26.
[117] «Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». М. 1921. № 3.
[118] Возный А. Ф. К вопросу об ответственности за провокацию преступления. // Сборник материалов и статей адъюнктов и соискателей М.: ВШ МВД СССР. 1967. С. 94–102.
[119] Столыпин П. А. Указ. Соч. С. 189.
[120] Гейфман А. Три легенды вокруг «дела Азефа». / Николаевский Б. История одного предателя. М., 1991. С. 352–390.
[121] Дело бывшего директора Департамента полиции Лопухина в Особом присутствии Правительствующего Сената. Отчет. СПб., 1910. С. 5.
[122] Герасимов В. А. На лезвии с террористами. М., 1991. С. 133.
[123] Спиридович А. И. Указ. соч. С. 47.
[124] Письмо С. В. Зубатова к А. И. Спиридовичу по поводу выхода его книги «Социалисты-революционеры и их предшественники» // Каторга и ссылка. М., 1923. № 2. С. 281–282.
[125] Rogger Н. Russia in the age of modernisation and revolution / 1881–1917. Lon-don and New York. 1983. p. 115.
[126] Гуль P. Азеф. М., 1991. С. 34.
[127] Перегудова З. И. Указ. соч. С. 209.
[128] Там же. С. 212.
[129] Там же.