Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2: читать начало книги онлайн

Считалось, что самое прочное, хотя и не всегда продуктивное положение сотрудника есть то, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даст возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему лиц.

Не рекомендовалось, чтобы секретные сотрудники знали друг друга или догадывались об агентурной работе товарища по партии. Это могло иметь тяжелые последствия.

Так Азеф, узнав о том, что Н. Ю. Татаров — секретный сотрудник, который мог составить ему конкуренцию в агентурной работе, санкционировал его убийство, чем повысил свой авторитет в партии и доверие ДП, как единственный источник информации. Но были случаи, когда на службу друг друга привлекали родственники. Так, в киевском охранном отделении работал секретный сотрудник «Пятаков» — Василенко И. Д. Он втянул в работу своего дядю — Мусиенко И. Д., который с 1903 г. освещал рабочее движение на Южно-Русском заводе и заводе Грегтера[149].

Спиридович отмечал, что в конце XIX в. в борьбе с революционным движением на местах практиковались два метода. Один из них состоял в том, что организации давали сплотиться и затем ликвидировали ее, чтобы дать прокуратуре сообщество с большими, по возможности, доказательствами виновности. В то время, когда П. И. Рачковский заведовал политической частью ДП, сложился порядок, что в делах, освещаемых секретными сотрудниками, к арестам приступали только в последнюю минуту, накануне или в самый день покушения, чтобы дать участникам как можно больше себя скомпрометировать и позволить полиции собрать о них как можно больше сведений. Таким образом, первоисточник этих сведений мог быть скрыт, и от сотрудника отметались возможные подозрения.

Второй метод заключался в систематических ударах по революционным деятелям, с целью мешать их работе, не позволять сорганизоваться, проваливать их в глазах их же товарищей как деятелей не конспиративных, что влекло удаление от работы, и т. д., иными словами, действовать путем предупреждения преступлений. Если сравнить названные методы, то можно заключить, что первый был более эффективен по результатам, второй более правильный по существу[150].

Обычно метод и оперативно-тактические приемы по его обеспечению вырабатывались в зависимости от розыскных задач. На практике арсенал оперативно-тактических приемов был более широк, чем предлагался инструкцией.

Понятно было, что агент, находившийся в центре организации, мог принести пользы больше, чем десятки агентов, находящихся в низовых звеньях.

Поэтому инструкция рекомендовала продвигать агента в верхи организации, для чего следовало арестовывать более сильных работников, окружавших агента. Для выявления всех членов организации и сочувствующих применялся прием «на разводку». Суть его заключалась в том, что при ликвидации организации следовало возле сотрудника оставлять несколько «более близких и менее вредных» лиц или дать возможность секретному сотруднику заранее уехать по делам партии. В крайнем случае разрешалось арестовать агента, освободив впоследствии с близкими к нему наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника необходимо было согласовать действия с ним самим[151].

Зубатов использовал «ловлю на живца», когда в рабочую среду внедрялся агент. Он обращал на себя внимание агитатора, задавая ему вопросы, или высказывал отношение к конкретным событиям. На «сознательного» рабочего обращал внимание революционер и начинал с ним «работать». Этим он раскрывал себя.

Широко применялась камерная разработка. В камеру к арестованному делалась «подсадка», через которую полиция получала сведения об организации и ее членах, формировала определенный микроклимат, оказывала давление на мировоззрение арестованного.

Для успешного внедрения в организацию, партию или просто для установления контакта отрабатывалась линия поведения, составной частью которой было «легендирование». Оно заключалось в том, что агенту придумывалась «революционная биография», к которой прилагались подтверждающие документы: виды на жительство, паспорта и т. п. Например, при вхождении в революционную среду Зубатов представлялся «сочувствующим» народовольцам.

В 1901 г. по России прокатилась волна арестов социалдемокра-тических организаций. В руки полиции попали документы о том, что к «Американцам» — Северному комитету РСДРП — должен приехать представитель заграничного центра с инспекторской проверкой. Получив этот документ, ДП предложил внедрить в Ярославский комитет охранника. Выбор пал на чиновника особых поручений московской охранки Л. П. Меньщикова.

В свое время Меньщиков входил в один из революционных кружков Москвы, но был выдан Зубатовым, а затем и завербован в охранку. «Сумрачный в очках блондин», он хорошо подходил на роль представителя «партийной элиты», и как «революционный Хлестаков» он объехал революционные организации Севера, чем нанес тяжелый удар по революционным организациям[152].

Завершающим моментом в работе секретной агентуры было ее «прикрытие». Оно заключалось в выводе агента из организации и конспирации его перед официальными органами и революционерами.

При проведении «ликвидации» охранка оставляла «на разводку» несколько менее опасных революционеров, среди которых находился и секретный сотрудник. Если это сделать было нельзя, то агента арестовывали, привлекали к дознанию и высылали. Так, будучи секретным сотрудником московской охранки, Зубатов был привлечен по делу Терешковича к дознанию. Из-за отсутствия возможности скрыть его связи с охранкой, он был легализован и продолжил службу в качестве заведующего агентурой.

Его агент З. Ф. Генгрос, работавшая по «Русско-кавказскому» кружку, была арестована и выслана на Кавказ. Прикрывая даму «Туз» — А. Е. Серебрякову — Зубатов стремился скомпрометировать ее подругу М. Н. Корнатовскую. Она отвела подозрения от Серебряковой, посеяла подозрительность среди революционеров и была сама скомпрометирована[153].

Но конспирировать агентуру приходилось не только от революционеров. Даже жандармы из ГЖУ не должны были знать истинную роль агента в организации. Поэтому, прежде чем передать материалы в ГЖУ для возбуждения дознания, охранка тщательно просеивала материалы. Дневники наружного наблюдения переписывались, и из них выбрасывались материалы, компрометирующие агента.

Разоблаченных агентов охранка старалась поддержать. Многие из провалившихся агентов становились филерами и уже в таком качестве продолжали свою службу.

В местностях, где жандармские и охранные структуры отсутствовали, задачи обеспечения безопасности возлагались на губернские власти, в частности, на общую полицию.

В связи с созданием в 1901 г. сыскного отряда в канцелярии псковского губернатора была разработана «Инструкция о действиях отряда по сыскной части в Псковской губернии». На отряд возлагались задачи осуществления уголовного и политического розыска. В 1908 г. был принят Закон «Об учреждении сыскной части в Российской империи», a в 1910 г. — «Инструкция чинам сыскных отделений», которые расширяли компетенцию общей полиции. Так, начальник псковского сыскного отделения И. Р. Янчевский, опираясь на агентуру, которая совершенно отсутствовала в уездах у жандармерии, сумел раскрыть эсеровское подполье в Порохове и Великих Луках. Он получил «доверительные сведения» о готовящихся терактах и «эксах» и принял необходимые меры.

Таким образом, формировался принцип взаимодействия, координации и объединения усилий в борьбе с антигосударственной деятельностью. Однако деятельность секретной агентуры не давала полной информации. Агентура была ограничена тем местом, где она находилась.

Революционеры создавали систему конспирации, значительно усложнившую работу агентов. Разрабатывая социал-демократов, Зубатову удалось арестовать одного из организаторов первого съезда РСДРП в Минске Б. Эйдельмана. У него была изъята инструкция по ведению конспирации. По этому поводу Зубатов доносил в ДП: «Вы читали, вероятно, катехизис по конспирации, отобранный у Эйдельмана. По-моему, это такая вещь, которую не грех переиздать и разослать провинциальным жандармам, да и для начинающих жандармов вещь эта далеко не будет бесполезной»[154].

На II съезде РСДРП были разработаны правила поведения на следствии. В них говорилось, что всякие показания, даваемые революционерами на жандармском следствии, независимо от воли революционеров, служат в руках следователей главным материалом для обвинения и привлечению к следствию новых лиц и что отказ от показаний, если он широко применяется, будет содействовать в сильной степени воспитанию пролетариата. Поэтому РСДРП рекомендовал всем членам партии отказываться от каких бы то ни было показаний на жандармском следствии.

Но любопытно отметить, что на съезде присутствовал секретный сотрудник, который изложил полиции содержание съезда. К тому же жандармам легко было распознать профессионального революционера, и поэтому революционеры, не следуя строго инструкции, давали показания о тех деяниях, очевидность которых было бессмысленно отвергать.

В процессе революционной борьбы у революционеров выработались свои принципы конспирации. Считалось, что без необходимости не следовало рассказывать о своей деятельности или о деятельности товарищей посторонним и товарищам по партии. Следовало постоянно проверять партийный состав, учитывая систему провокаторства. Это привело к созданию у эсеров и социал-демократов своей службы «контрразведки».

У эсеров «добровольным шефом революционной контрразведки» был редактор журнала «Былое» В. Л. Бурцев. У большевиков «контрразведкой» занимался Ф. Э. Дзержинский. В борьбе с агентурой полиции эсеры и большевики обменивались информацией.

В августе 1911 г. Ф. Э. Дзержинский собирал сведении о Рынкевиче — секретном сотруднике Варшавского охранного отделения, работавшем по социал-демократам под псевдонимом «Сергеев». Он стремился выяснить внешний вид, возраст, место службы, семейное и имущественное положение, адрес, а также вступление на службу в охранку агента. Дзержинский стремится установить личные контакты с Л. П. Меньщиковым для дальнейшей разоблачительной работы[155].

В качестве конспирации рекомендовалось свести до минимума записи и делать их шифром, ключ которого следовало держать в памяти. Рекомендовалось, по возможности, чаще менять паспорта и с особой осторожностью относиться к освобожденным, так как освобождение могло быть произведено полицией для дальнейшего наблюдения за связями революционеров. Революционеры должны были знать, что за квартирами может вестись наблюдение с противоположной стороны улицы, а встречные прохожие могут быть филерами. Важным моментом революционной конспирации была психологическая подготовленность к обыску и аресту.

Ф. Э. Дзержинский

[149] Вестник ВЧК. М., 1921. № 3. С. 4.

[150] Спиридович А. И. Указ. соч. С. 133

[151] Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992. С. 15.

[152] Спиридович А. И. Указ. соч. С. 58.

[153] Меньщиков Л. П. Указ. соч. Ч. III. С. 123.

[154] ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 22. Т. 1. Л. 77об.

[155] Там же. Ф. 1723. Оп. 1 Д. 367.