Замри, как колибри (сборник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разумеется, нельзя отрицать, что ныне с ума сошел, похоже, весь земной шар. Но нравится это или нет, мы на борту общего корабля, мы впереди процессии. Всегда первые, всегда лидируем, как же иначе!

Главный мотив, проходящий сквозь эту книгу, – бедственное положение индивидуальности. А из этого с несомненностью следует бедственное положение общества, ибо общество, не состоящее из индивидуальностей, утрачивает всякий смысл. Природу обозначенной в ней дилеммы красноречиво иллюстрируют судьбы двух людей, о которых я пишу. Один из них – наш американский поэт Кеннет Пэтчен, другой – первый и единственный «гражданин мира» Джордж Дибберн. Мое эссе о Пэтчене было написано давно, в 1947 году; и что же? С тех пор его положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему. С первой нашей встречи в 1940 году он страдал то от одного тяжкого недуга, то от другого. А сейчас, после ряда серьезных операций, его все время терзают страшные боли, поскольку из-за аллергии он не может принимать лекарств сильнее аспирина. И хотя с тех пор, как я впервые писал о нем, он создал еще много поэтических и прозаических книг, нарисовал для них еще сотни красочных обложек, по большому счету он все еще неизвестен аудитории. Что до Джорджа Дибберна, то и его общественный статус ничуть не изменился: в возрасте семидесяти одного года он все еще работает портовым грузчиком где-то в Новой Зеландии. Вот что бывает, когда человек отказывается идти на компромисс. Нам ведомы судьбы Мелвилла, Эдгара По, Харта Крейна, если говорить только о самых известных именах. Перечень этих страдальцев длинен, и о тех бедах и унижениях, какие выпали на долю наших гениев, нельзя читать без стыда. Подобно индейцам, которых мы приперли к стене, истинные новаторы, люди с творческой жилкой обречены у нас с самого начала. А тем временем множится число благотворительных фондов, распорядители которых демонстрируют безошибочный дар пригревать посредственностей.

Нет, со времен «Тропика Рака» положение ни на йоту не изменилось, разве что к худшему. La vie en rose[65] – явно не удел художников. Художник (а так я называю лишь подлинных творцов) все еще под подозрением; в нем все еще усматривают угрозу обществу. Тех, кто вступает в сделку, кто дает себя соблазнить посулами свыше, поощряют и одобрительно похлопывают по плечу. И больше нигде в мире, кроме разве что Советской России, этих конформистов не удостаивают за их усилия столь щедрых наград, столь широкого общественного признания.

Таков главный мотив, пронизывающий эту книгу. Что до мотива глубинного, то его можно определить так: не ждите, пока положение дел изменится. Час человека уже пробил, и независимо от того, находитесь вы на вершине пирамиды или у ее подножия, делайте то, к чему призваны. Если вы творец по натуре, творите всем напастям и смертям назло. Это максимум, на что вы можете надеяться. Надо верить в самого себя, не важно, признают тебя или нет, внимают тебе или нет. Может показаться, что земной шар и в самом деле соскочил с орбиты (да и не мы ли сами делаем для этого все необходимое?), но при всем том на нем еще достаточно пространства (пусть лишь в вашей собственной душе), чтобы образовать крохотный кусочек рая. Каким бы безумием это ни казалось.

Когда вы понимаете, что не в силах двигаться ни вперед, ни назад, когда чувствуете, что не в состоянии ни стоять, ни сидеть, ни лежать, когда ваши дети умерли от недоедания, а родителей отправили в богадельню или в газовую камеру, когда вам ясно, что вы не можете ни продолжать, ни перестать творить, когда все корабли сожжены, остается выбирать: либо уверовать в чудеса, либо замереть, как колибри. Чудо заключается в том, что сладкий мед всегда рядом, он прямо у вас под носом, только вы слишком озабочены его поисками, чтобы разглядеть его. Худшее – отнюдь не смерть; худшее – слепота, неумение видеть самоочевидное: то, что все связанное с жизнью по природе чудесно.

Конформизм – привычный язык общества; язык же творческой индивидуальности – свобода. Жизнь пребудет адом, пока люди, составляющие мир, отворачиваются от реальности. Тщетно метаться из одной идеологии в другую; каждый из нас неповторим и уникален и должен восприниматься как таковой. Самое меньшее, что мы можем сказать о себе, – это то, что мы американцы, французы или еще кто-нибудь. Прежде всего мы – люди, отличные друг от друга и призванные сосуществовать друг с другом, вариться в общем котле. Творческие натуры – оплодотворители бытия; они – те ламедвовники[66], которые удерживают мир от распада. Отверзните от них слух свой, заглушите их голоса, и общество превратится в скопище роботов.

Ведь в том, что мы упорно отказываемся замечать, в том, чего мы не слышим и во что отказываемся вслушаться, будь оно бредом, посягательством на основы или кощунством, могут таиться жемчужные зерна того, что нам жизненно необходимо. Даже слабоумному есть что нам поведать. Может быть, я один из таких слабоумных. Но я скажу то, что думаю.

Да, впереди еще долгий, долгий путь до Типперери, и, как замечает Фриц фон Унру[67], «цель еще не видна».

Генри Миллер

16 февраля 1962 г.

Калифорния

Час человека

Перевод З. Артемовой

Прогуливаясь по шоссе с Уокером Уинслоу после окончания рабочего дня, мы часто ловили себя на мысли, что постоянно крутимся вокруг одной и той же темы – удивительной простоты и действенности человеческой взаимопомощи. Как бывший член общества анонимных алкоголиков, Уокер имел широкие возможности наблюдать, какие потрясающие результаты дает элементарное чувство солидарности. Если алкоголик, считающий себя беспомощным и пропащим, мог обрести утешение, просто общаясь с себе подобными, как насчет других страдальцев, наркоманов, других жертв общества? (Каковые составляют подавляющее большинство человечества.) Разве все мы не плывем в одной и той же лодке? Кто из нас может утверждать, что является хозяином своей судьбы? О скольких своих друзьях или знакомых мы можем сказать: «Это свободный человек!» или даже «Это самодостаточный человек!»?

Наши соображения на этот счет я мог бы резюмировать следующим образом. Предположим, что мы причисляем себя не к какой-то организации, а к древнему нерушимому сообществу – единственному, какому можно хранить подлинную верность, – человечеству. Допустим, что, сталкиваясь с порицанием и недоверием или осуждением и наказанием, с отступлениями или отклонениями от нормы, мы относимся к ним с симпатией и пониманием, стремимся помочь ближнему, а не защитить самих себя. Допустим, наше ощущение защищенности зиждется исключительно на уверенности во взаимопомощи. Допустим, что нам удалось отбросить сеть витиеватых законов, безнадежно опутавших нас, и заменить ее неписаным законом, гласящим, что ни один крик отчаяния, ни один призыв о помощи не останется без внимания. Разве инстинкт помочь друг другу не столь же силен, а по сути, должен быть сильнее внутреннего побуждения осудить? Разве мы не страдаем оттого, что подчас пренебрегаем этим инстинктом, от его узурпации государством и разного рода благотворительными организациями? Короче, если бы мы верили, что, в сколь плачевное положение ни попали бы, каковы бы ни были на то причины, стоит лишь заявить о нем и нас поддержат, – разве не улетучились бы тотчас многие досаждающие нам болезни? Разве все мы не жертвы терзающих нас страхов и беспокойств именно из-за недостатка доверия друг к другу? И хуже – оттого, что нам не хватает мозгов признать: найдется кто-то и посильнее, и помудрее тебя самого.

Члены общества анонимных алкоголиков частенько прибегают к одной короткой молитве. Она звучит так: «Боже, даруй нам способность смиренно принять то, что мы не в состоянии изменить, мужество, дабы изменить то, что мы можем изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

Чтобы уловить суть проблемы, приобретшей едва ли не навязчивый характер, мы спрашивали друг у друга: «В силах ли один человек по-настоящему помочь другому, и если да, то каким образом?»

На этот вопрос, без сомнения, давным-давно ясно и прямо ответил Иисус – ответил, как сказали бы мы теперь, с дзенской прямотой. Иисус сформулировал ряд умозаключений, являющих собой, по сути, предписания. Все они направлены на то, чтобы без малейших размышлений, мгновенно отзываться на любой призыв о помощи. И откликаться сверх всякой меры. Отдай как свой плащ, так и платье, пройди вместо одной мили – две. И как нам хорошо известно, вслед за этими предписаниями следовало еще одно, наиболее весомое – отвечать добром на зло. «Не противься злу!»

Во всех иносказаниях Иисуса с начала до конца сквозит другая всеобъемлющая мысль. Мысль о том, что нам не следует искать неприятностей, пытаться скорректировать происходящее, стараться навязать окружающим свой образ мыслей, а, напротив, следует демонстрировать скрытую в нас истинность, реагируя на вызов окружающего мира инстинктивно и спонтанно. Другими словами, делая свое дело и веря в Господа Бога.

Откликаясь всей душой на любой брошенный призыв, мы подталкиваем ближнего помочь самому себе. Для Иисуса это не составляло никакого труда. Все было просто. Отдавая себя сверх всякой меры, иначе говоря, отдавая больше, чем требовалось, ты помогал попавшему в беду восстанавливать его человеческое достоинство. Отливал из переполненной чаши. Беда мгновенно отступала. Ибо растворялась в неисчерпаемом источнике духа. И один дух отвечал на зов другого.

Ответ в таком случае следующий: всегда быть начеку, реагировать без проволочек и отдавать не скупясь. Не вдаваться в побуждения, как чужие, так и свои, не пререкаться, не мешкать, не умиляться результатам своих действий – и, безусловно, не рассчитывать на одобрение, похвалу или награду. Если это распространяется на отдельно взятого индивида, то распространится и на общество в целом. Человек несет ответственность не перед обществом, а перед Богом.

Чтобы добиться радикального превращения, достаточно увидеть, как осуществить на практике простое предписание: «Поступай с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой». Прочь убеждения, поклонения, никаких десяти заповедей, обрядов, церквей, никаких организаций любого толка. Никаких ожиданий лучшего правительства, усовершенствованных законопроектов, улучшенных условий труда, улучшения того и этого. Начните жить подобным образом сегодня, где бы ни оказались, и не задумывайтесь о завтрашнем дне. Не оглядывайтесь на Россию, Китай, Индию, Вашингтон, соседний округ, город или штат, а оглянитесь вокруг себя. Забудьте Будду, Иисуса, Магомета и всех прочих. Делайте свое дело как можно лучше, невзирая на последствия. И прежде всего не ждите, что вашему примеру последуют.

Нам казалось, что все абсолютно ясно и просто. Возможно, слишком ясно и слишком просто. Тот, кто когда-либо попытается следовать этой истине, должен обладать мужеством льва, упорством буйвола, изворотливостью змеи и простодушием голубя. Тем не менее данное положение вещей проясняет тот факт, что лишь горстке людей во все времена удавалось сохранить общество от полного вырождения. По традиции эти немногие так и остаются в веках безымянными, а ведь именно они вдохновляют прославившихся.

В короткой заметке под заголовком «Час человека» Уокер попытался изложить свои взгляды. Она начинается следующим образом:

Недавно в одной крупной психиатрической лечебнице я оказался в компании ученых, отбирающих пациентов для лоботомии – радикальной хирургической процедуры, способствующей снижению чувствительности больного к его недугу путем разрушения мозговой ткани. Перед появлением каждого пациента просматривалась его или ее история болезни. Они свидетельствовали о разбитых семьях, ревности, естественном страхе перед экономическими или социальными последствиями, о пережитых ужасах войны. Ни у кого из этих людей не нашли органических повреждений мозга, никто не страдал от физической болезни. Расхождение между жизнью, обещанной им от рождения, и жизнью, которую мы как общество навязали им, слишком сильно повлияло на их эмоциональные ресурсы.

Как это ни странно, одним из критериев отбора для лоботомии считали способность пациента жить в среде более благоприятной, чем та, из которой он или она вышли. Лишь уверившись в этом, хирург взялся бы за скальпель. Тем вечером я видел человека, со слезами на глазах молившего об операции, которая бы навсегда притупила остроту восприятия жизни. Он хотел ослабить свою чувствительность, пока не научится выживать в том мире, куда ему предстояло вернуться. Вот уж поистине благоприятная среда!

После ссылок на феноменальные статистические данные о ежегодном потреблении алкоголя и разнообразных наркотиков в этой «стране неограниченных возможностей» он констатирует следующее:

Я излазил вдоль и поперек все психиатрические лечебницы страны, изучил динамику психической гигиены и обращался во многие организации, чтобы разрешить свои собственные проблемы и заодно предотвратить возникновение подобных проблем у других людей. За год я проинтервьюировал 1400 алкоголиков. Познакомился со множеством благородных, самоотверженных мужчин и женщин и целым легионом страдальцев, но ни у кого не нашлось готового ответа.

Затем развивает свою мысль:

Я не прочь увидеть, как на час в неделю выключается радио или телевизор, откладывается в сторону газета или журнал, запирается машина в гараж, сворачивается игра в бридж, закупоривается бутылка вина, плотнее закрывается пузырек с успокоительными средствами. Чтобы на этот час забыли о производстве и потреблении. Забыли о политике, внутренней или международной. Предлагаемый час мог бы называться «часом человека». В течение этого часа человек может спросить себя и заодно своего соседа, какой именно цели они служат на земле, что такое жизнь, чего мужчина или женщина вправе ждать от жизни и что должны отдать взамен. Если данный человек трудится в поте лица и борется за свои истинные устремления, справедлива ли цена, оплаченная его страданием? Соседям следует внимательно прислушаться друг к другу. Только подобным образом можно попытаться заглянуть внутрь себя. В душах других людей они увидят искаженное подобие своей собственной души. Помогая другим, они помогли бы самим себе.

Должен признаться, что эта идея – полностью остановить жизнь нации, пусть даже на час в неделю, для того чтобы задуматься и поразмышлять, – меня чрезвычайно привлекает. Верю, что результаты были бы фантастическими. И это возможно, хотя на первый взгляд выглядит полной химерой. Мусульманский мир ежедневно объединяется в молитве, стоит муэдзину подать сигнал с минарета. Но когда-нибудь хоть одна община прервала свою молитву, чтобы посвятить несколько минут проблемам, одолевавшим членов этой общины? Размышления в унисон о возникшей проблеме – представьте, какие возможности это сулит? Осмелюсь утверждать, что введи мы такой порядок, наверняка получили бы из уст своих детей самые прозорливые, практичные и плодотворные замечания и предложения. На сегодняшний день ситуация обстоит таким образом, что именно разумных людей не допускают на совещания наших лидеров. Несмотря на разглагольствования о свободе слова, свободе печати, свободе выборов и так далее, смею утверждать, что с ними случился бы шок, обнародуй мы мнение простого человека о насущных проблемах, стоящих перед миром. Простых людей ловко сталкивают друг с другом, детей не допускают, молодежи приписано соответствовать и повиноваться, а взгляды мудрых, праведных, истинных служителей человечества игнорируют, называя прекраснодушными.

[65] Жизнь в розовом свете (фр.).

[66] Ламедвовники – тайные праведники (цадики) в еврейской мистической традиции: только их существование духовно оправдывает наш мир перед Богом, их всегда 36, и если станет хотя бы на одного меньше, грехи остального человечества перевесят. Название происходит от записи числа 36 в гематрии, записывающегося буквами «ламед» и «вов».

[67] Фриц фон Унру (1885–1970) – немецкий драматург-экспрессионист.